Пахом взялся за дело с молодецким уханьем, выраженье лица его сделалось каким-то ухарским и еще более, чем обычно, глупым, словно у обкурившегося придурка, почему-то считающего себя супер-пупер-крутым мэном.
– Ой, не зря мы воюем-то, а, Пахоме? – весело приговаривал Карятка. – Ой, не зря! Глянь, какую девку попробовали – не хуже Полинки, а?
– А я б и Полинку отведать не отказался, – еще раз ухнув, хмыкнул Пахом. – Говорят, она ведь куда-то в эти места с поляком-приказчиком убежала. Может, еще и встретимся… ужо, отведаем корвищу, истолочем!
– Так-то бы и сладко, – Карятко мечтательно прищурил маленькие свои глазенки, хлопнул белесыми поросячьими ресничками, растекся мыслью… Впрочем, мысль в башке его имелась только одна:
– Ты это… Дай-ка я теперя.
– А-а-а-а! Вот вы где!
Насильники разом обернулись, увидев возникшего на пороге Охрятку. Рыжий слуга недовольно кривил рот:
– Я тут бегаю, Павлуху ищу, а вы – вот они! С девкой! Хорошо пристроились.
– Да хочешь – и ты, жалко, что ли?
– Жалко не жалко – а дело делать надобно! – Озрятка шмыгнул носом и заговорщически подмигнул парням. – Узрел я – заболотский Павлуха деву с дитями куда-то повел. С ним и слуга его – Неждан-дубинушка.
– Неждан – это худо, – опасливо переглянулись холопы. – Силы в нем – немерено.
Охрятко неожиданно расхохотался:
– Ничо, силушку-то Бог дал, а вот ума – навряд ли. Так ведь обычно бывает! Ой… – поглядев на парней, рыжий осекся – как будто про них сейчас говорил. Те, правда, не поняли – все сопели да косились на распятую девку.
Охрятко тоже с любопытством прищурил глаз:
– Ну, инда хватит тешиться. Идем, дело сладим – ужо боярин-то нас отблагодарит потом.
Подняв с пола кольчугу, Карятка почесал голову:
– А куды идтить-то?
– Язм скажу, куды… На углу, у костела меня ждите.
– У чего ждать?
– У церкви острой, яко кость рыбья.
– А-а-а…
Оглоедушки вышли, и, пройдя с полсотни шагов, как и договаривались, остановились у храма. На паперти тут и там валялись убитые, стояла бордовыми лужами быстро подмерзавшая кровь. Жирные черные вороны, слетевшиеся на пир, перескакивали от трупа к трупу, ловко выклевывая покойным глаза. По всему городу стелился черный дым, на соседней улице вырывались к серому небу злые языки пламени, пахло гарью и жареным мясом… человечьим, каким же еще?
– Слышь, Карято, – останавливаясь, задумчиво молвил Пахом. – А, может, нам к боярину-то и не возвращатися? Эвон, на войне-то как сладко! И добыча, и девки… Захватил град – делай, что хошь!
– Глупый ты, Пахоме, как сена стог! – Карятко обидно ухмыльнулся, глядя на воронов. – Седня мы победили, а завтра… завтра нам вот этак же воронье глаза выклюет. Война – дело такое, ненадежное. У боярина-то покойней – и накормлены всегда, и обуты-одеты, и господин все за нас решит.
– Это ты прав, – покивав, согласился Пахом. – У господине-то покойнее. Токмо дев маловато! Да и не сделаешь с ним, что хошь…
– С нашими-то не сделаешь, а вот Павлухину землицу отымем… Там, знаешь, сколько сладких дев? Уу-у-у! Нам с тобой хватит!
– И то так. А может, и посейчас еще одну деву… или две – чтоб каждому… Где там Охрятко-то?
Охрятко задержался чуток, оглянулся на пороге, прищурился… воровато подобрался к девчонке, потрогал, помял рукой грудь… И принялся развязывать пояс.
Только спустил штаны, как несчастная жертва очнулась, глянула прямо в масленые холопьи глаза с такой лютой ненавистью, что рыжий слуга невольно попятился.
– Э, ты че смотришь-то, щучина? Не смотри-и-и-и… Не смотри-и-и… Не надо…
Девчонка замычала проклятия.
– Ах, ты так? – неожиданно разозлившись, Охрятко схватил валявшийся у порога бронзовый помятый шандал, и, не долго думая, ударил им девчонку по голове… Потом еще раз ударил… и еще… и бил, бил, бил, не обращая внимания на летевшие прямо ему в лицо липкие красно-белые брызги – кровь пополам с мозгом.
А когда опомнился, вовсе не устыдился – откуда у холопа стыд? Потрогал мертвую, ухмыльнулся… и давай, давай – штаны-то уже спущены… И девка-то ничего – сладкая и даже еще теплая… почти что живая…
Павел вел пленников к пролому в стене по усыпанной трупами защитников города улицам. Шагал быстро, искоса посматривая по сторонам, готовый к любой каверзе. Впрочем, никто не обращал на процессию никакого внимания – подобных было много. Вот двое конных монголов провели за собой на аркане целую толпу – детей и женщин, вот пешая троица – похоже, что литвины Аскала – вели двух хмурых подростков со связанными за спиной руками, а вот свои, смоляне, тащили куда-то рыжую, разбитную с виду, девицу, вовсе не выглядевшую жертвой. Да и, если хорошо присмотреться – это не они ее, это она их тащила, завлекала, улыбалась во весь рот, тараторила что-то веселое. Одета девица была так себе, с претензией, но бедновато – серая посконная юбка, какой-то убогий, выцветший, выкрашенный крапивой плащик, или – накидка, или просто платок. На ногах – обмотки, опорки – зато на шее – изящная золотая цепь, явно подарочек. Да уж, да уж – кому война, а кому мать родна.
– Эй-хэй, друже! – смоляне все же заметили Ремезова. – Ежели ты к купцам, так в другую сторону.
