– Чего, чего? – с досадою обернувшись, боярин сделал вид, что не понял.
– Живой товарец там, за храминой, принимают.
В этот момент рыжая вертихвостка засмеялась особенно громко, отвлекая воинов от разговора с Павлом, чем тот и воспользовался, скользнув вместе с «пленными» в подвернувшуюся подворотню – переждать.
– Ты и в самом деле хочешь отпустить нас, добрейший пан? – женщина все еще не могла до конца поверить в чудесное спасение – и ее самой, и – что куда более важно – детей.
– Я же сказал, – нервно бросил Ремезов.
– Понимаю, благородный пан не повторяет дважды.
– Откуда ты знаешь, что я благородный?
– О, мой пан! Это видно по всему!
– Ушли, – выглянув за угол, доложил Неждан – уж на этого-то здоровяка и паненка, и ее дети до сих пор взирали с опаскою. Это они еще Окулку-ката не выдели…
Лично убедившись в том, что путь достаточно безопасен, Павел махнул рукой:
– Идемте.
Пробежав вдоль стены, они один за другим скользнули в проем – Ремезов, за ним – беглецы, а уж последним – оруженосец.
По ту сторону стены снег тоже был усеян трупами. Кто-то еще стонал… или это просто казалось. Чуть в стороне, в двух десятках шагов, чернела бревнами упавшая осадная башня, кем-то уже подожженная, выгоревшая, словно истлевший скелет. Далеко-далеко внизу белела замерзшая Висла.
– Ого! – глянув, в ужасе отпрянула девочка.
Испугалась… понятно – этакий-то обрыв.
Сверкнув глазами, мальчишка потянул мать за рукав. Ремезов повернул голову, увидев едва заметную тропу, обрывающуюся на круче ледяной горкой. Верно, раньше, в мирные времена, здесь катались дети… нет, скорей – молодежь, слишком уж крутой спуск, запросто можно расшибиться.
– Мы – туда, пан, – решительно промолвила сандомирка и, что-то сказав сынишке, поцеловала его в лоб. Потом повернулась к Павлу: – Збысь – первый.
– Сын?
– Так, пан.
Не тратя времени даром, мальчишка подбежал к обрыву, обернулся, задорно подмигнул матушке и сестре, и… И покатил вниз, поднимая искристую снежную пыль. С минуту все молча ждали, а затем далеко-далеко, у противоположного берега, замаячила, замахала руками маленькая черная фигурка.
– Теперь ты, Каталинка…
Девчушка не удержалась, взвизгнула… помчалась…
– Дзенкую, благородный пан, – взволнованно произнесла женщина. – Дзенкую бардзо… и да хранит тебя Бог! Забыла спросить твое имя…
– Павел, – почему-то шепотом отозвался Ремезов. – Боярин из Заболотских земель.
– Я знала, что благоролный… Прощай, Павел из Заболотья – я помолю за тебя святую Ченстоховскую деву.
– И ты прощай… Да! А ты-то хоть кто, пани?
– Меня зовут Гурджина, – обернувшись, паненка мягко улыбнулась… и исчезла в туче снежной пыли.
– Надеюсь, они знают, как выбраться дальше, – глядя ей вслед, негромко произнес Павел.
– Конечно, знают, боярин, – Неждан был тут как тут, ну, а куда же ему деться? – Это же их земля.
– Дай-то Бог, – Ремезов размашисто перекрестился на видневшийся за городскою стеной костел, охваченный оранжевым пламенем… и, услышав за спиной голоса, обернулся.
А там уж стояли воины, целый десяток – монголы и русские… или литовцы.
– Заболотский боярин Павел? – спокойно поинтересовался коренастый, с рыжей бородой, господин, в короткой кольчуге и богатом алом плаще. – Язм – Еремей Богатов, младшой воевода князя Михайлы Ростиславича. Князь тебя видеть желает!
Павел пожал плечами:
– Желает – явимся. Пошли, Неждане.
Едва выбравшись из пролома, оруженосец покосился на маячивших невдалеке парней – тоже, судя по виду, русских – этакие кругломорденькие здоровяки.
– Эй, господине, – поспешно нагнав боярина, тихо промолвил Неждан. – А парни-то эти… того… Знакомые!
– И вон тот мне, похоже, знаком, – не оборачиваясь, Ремезов кивнул на выглянувшего из-за костела третьего – рыжего изгоя Охрятку. – Вот уж кого не ждал встретить.
Ох, и глаза были у монгола! Раскосые, слегка навыкате, и черные – до жути – они, казалось, прожигали насквозь. Еще достаточно молодое – «царевичу» было где-то около тридцати пяти лет, – но уже изборожденное многочисленными морщинами, испитое лицо с некой желтизною – больная, истерзанная безудержным потреблением алкоголя, печень, – красивые латы из полированной кожи, густо-синий, небрежно накинутый на плечи плащ. На боку, у пояса – сабля в красных, усыпанных драгоценными камнями ножнах, на пальцах – перстни, на некоторых даже – по два.
Да-а… сидевший в высоком резном кресле, установленном в раскинутой на главной площади Сандомира юрте – гэре, старший брат Бату-хана, джучид и хан Синей Орды, «царевич» Орда-Ичен производил впечатление человека желчного и злобного. Хотя, судя по лицу, он все же был пьяницей, а пьяницы слишком уж злобными быть не могут чисто физически – обычно, когда хорошо выпьешь, хочется всех любить, а вовсе не казнить, – а именно это сейчас и прочили заболотскому боярину Павлу и всем его людям.
