Разбуженная возбужденная погоней толпа неистовствовала, жаждала крови, вовсе не принимая во внимание жалкие потуги войта и Марии. Даже трактирщика – а эта гнусная хомячья харя, конечно же, и замутила все дело, – никто уже не слушал, включая собственных слуг.
Кто-то уже тащил веревку… а кто-то приспособил под плаху широченную колоду для колки дров. Туда уже положили несчастного шляхтича, бледное лицо которого все было в крови.
– Эх, Петро!!! Да стойте же вы! Дайте сказать! Сказать дайте.
Ага… остановились-таки. Не так уж и крепко связаны руки, один рывок и… Этому в морду, того – ногой в пах, выпучить Петруху – и бежать в ночь, тем более – уже кто-то зачем-то открывал ворота. То на руку! И-и-и…
– Ну, хватит, людство. Повеселились – и будет.
Эти слова произнесли настолько спокойно, что было до конца непонятно, как их вообще услышали в таком гаме. Впрочем, говоривший – говорившая, это была женщина! – как раз только что и въехала в распахнувшиеся ворота верхом на кауром коне и в сопровождении пары десятков воинов в тускло блестевших кольчугах и шлемах. Откуда они здесь взялись? И кто такая эта женщина? Да и вообще, почему ее все послушались?
Пробовали бы не послушаться! У воинов и мечи, и копья, и секиры! Д-а-а… Павел вздохнул, вытирая с нижней губы кровь – не попасть бы из огня да в полымя.
– Ну, здравствуй, боярин, – улыбаясь, женщина повернула коня. – Как у вас говорят – долг платежом красен.
– Пани… Пани Гурджина!!!
– О, да ты грязен, как самый последний слуга. И этот запах… Хозяин! Вели нагреть воды, живо.
Ах, как хороша была эта польская пани! Настоящая пани, не из каких-нибудь там торгашеских подлых слоев. Гурджина. Гурджина Валевска. О, как она распоряжалась – живо выдворила трактирщика из его же покоев, велела принести воды – целую бочку, к которую, немного помявшись, и погрузился Павел, сбросив одежку.
– Мойся, – обворожительно улыбнулась Гурджина. – А я пойду, уложу детей. Хочешь спросить – чьи это воины? Мои… моего мужа, пана Валевского, верного вассала князя Конрада. Муж получил в Мазовии земли, туда мы и ехали, немного задержавшись в Сандомеже… Задержались б и навсегда, если б не ты, пан Павел. Посланные за нами воины, увы, опоздали. Хорошо хоть потом нашли. А ты, вижу – решил совсем оставить татар? То верно. Теперь куда?
– В Краков.
– В Краков? О, пан… Я напишу письмо… к одному другу. Он примет, поможет. В Кракове, правда, небезопасно, – женщина обворожительно улыбнулась, показав белые жемчужные зубы. – Ты вымылся… я помогу вытереться…
– А дети?
– Дети уже большие… улягутся без меня.
Ничуть не стесняясь, пани Валевска затушила лишние свечи, разделась – так просто и так элегантно, как это умеют делать, наверное, только лишь польки, вдруг воспылавшие неукротимой страстью. Впрочем – не вдруг…
Белокурые локоны упали на печи, точеные, сахарные… колыхнулась грудь, в широко распахнутых синих глазах отразилось пламя…
– Идем сюда, на ложе…
Могла б и не говорить…
– О, моя пани!
Целуя женщину в грудь, Ремезов опустился на колени, покрывая поцелуями плоский животик, затем продвинулся еще ниже… Паненка застонала, томно прикрывая глаза…
– Вот уж не думала, что ты много умеешь…
– Подожди еще, подожди…
Они слились в едином порыве всепоглощающей, яркой, как знойное солнце далекой Африки, страсти, наверное, вспыхнувшей еще там, у стен горящего Сандомира. От одного прикосновения к нежной коже женщины Павел чувствовал бегущие по всему телу искры, а когда поласкал грудь…
Они оба хотели сейчас одного и того же – друг друга. Друг друга и обрели, отбросив дурацкие предрассудки и предаваясь сейчас одному лишь чувству – страсти, безуному порыву, который никто из любовников ограничивать не хотел, да уже и не мог.
Лишь скрип ложа… лишь стоны… и любовный пот… и…
Колыхнулась свеча.
– Ой… – заглянув в дверь, попятился юный шляхтич. – Я думал, ты, Павел, один – моешься. А тут… Приятно на вас посмотреть!
Ремезов, наконец, повернул голову, подмигнул:
– Не только приятно, но, верно, еще и завидно, а?
Краковский воевода, вельможный пан Краян, выглядел так, как и положено выглядеть истинному аристократу – крепкий, высокий, с красивым, быть может, несколько надменным лицом и грацией хищного зверя. Длинная, чуть тронутая сединой шевелюра ниспадала на светло-зеленый, украшенный золотистыми шелковыми фестонами кафтан немецкого покроя, какой любили носить влиятельные горожане или богатые купцы. Широкий, украшенный серебряными накладками пояс, добрый рыцарский меч в красных сафьяновых ножных. Тщательно выбритый подбородок, вислые усы, серые внимательные глаза дополняли сей благородный облик, облик человека, с детства привыкшего повелевать. При взгляде на пана Краяна никто б и не мог подумать, что этот человек стал военачальником – по сути, лишь ответственным за Сандомирские ворота и башню – совсем недавно, после гибели верховного воеводы Владимежи под Хмельником, что произошло совсем-совсем недавно.
