На уровне таракана мы можем слышать пленённую арфистку, извлекающую музыку для титанов, поднимающих вилки с барашком, каждый кусочек размером с поросёнка, в рот, похожий на Стоунхендж с его глыбами.
Я говорю, — да поехали уже.
Тайлер отвечает:
— Я не могу.
Если суп остынет, они отошлют его обратно.
Гиганты, они отошлют что-нибудь обратно на кухню и без всякой видимой причины. Они просто хотят посмотреть, как ты бегаешь вокруг них за их же деньги. На обедах, похожих на этот, они знают, что чаевые уже включены в счёт, так что обращаются они с тобой, как с говном. А мы на самом деле ничего на кухню не возвращаем. Подвинь на тарелке «Пом Паризьён» и спаржу под голландским соусом, подай другому, и всё в полном порядке.
Ну, говорю, просто Ниагара. Река Нил. В школе мы все думали, что если ты положишь чью-нибудь руку в тазик с тёплой водой, то он обмочится в кровати.
Тайлер говорит:
— Ой.
За моей спиной Тайлер говорит:
— О, да. Уф, я это почти сделал. О, да. Да.
За полуоткрытыми дверьми в бальных комнатах за коридором обслуги мелькают золотые, и чёрные, и красные платья, такие же монументальные, как бархатный занавес в Старом Театре на Бродвее. Сейчас и снова — пары седанов «Кадиллак» с салоном чёрной кожи, а там, где ветровое стекло, у них шнурки. А на пути этих самых кадиллаков город, небоскрёбы, — и всё куплено и перевязано красной ленточкой.
Не слишком увлекайся, говорю я.
Тайлер и я, мы превратились в партизан — террористов сферы обслуживания. Подрывники званых обедов. Отель обслуживает званые обеды, и когда кто-нибудь хочет есть, они достают еду, и вино, и пряности, и посуду, и официантов. Они делают всю работу и представляют счёт. И так как они знают, что уже дали тебе чаевые, то обращаются ровно как с тараканом.
Однажды Тайлер обслуживал званый обед. Это случилось как раз в то время, когда Тайлер превратился в официанта-ренегата. Это был его первый званый обед, Тайлер подавал рыбу в прозрачно-белом стеклянном доме, который, казалось, плавал над городом на своих стальных ногах, упирающихся в склон холма. И пока Тайлер соскребал спагетти с тарелок, хозяйка ворвалась в кухню, держа в дрожащих руках обрывок бумаги, развевающийся, словно флаг. Щёлкая зубами, мадам спросила, не видел ли кто кого-нибудь из гостей, спускавшихся по коридору, ведущему к спальным покоям? Особенно кого-нибудь из женщин? Или хозяина?
В кухне Тайлер, Альберт, Лен и Джерри, моющие тарелки и складывающие их в стопки, и повар Лесли, украшающий артишоки, фаршированные креветками и escargots, чесночным маслом.
— Нам не полагается заходить в эту часть дома, — говорит Тайлер.
Мы пришли через гараж. Всё, что мы могли видеть — гараж, кухня и столовая.
Хозяин встаёт за спиной жены в дверном проёме и вырывает кусочек бумаги из её трясущейся руки.
— Мы с этим разберёмся, — говорит он.
— Как я могу обвинять этих людей, — говорит мадам, — если я не знаю, кто это сделал?
Хозяин кладёт ладонь на её спину, на шёлковое белое вечернее платье, подобранное под цвет дома, и мадам выпрямляется, расправляет плечи, и внезапно наступает тишина.
— Они твои гости, — говорит он. — И этот приём очень важен.
Выглядит презабавно — будто чревовещатель оживляет свою куклу. Мадам смотрит на мужа, который легонько подталкивает благоверную в сторону столовой. Записка падает на пол и летит, подчиняясь сквозняку от закрытия кухонной двери, прямо к ногам Тайлера.
Альберт спрашивает:
— Что там написано?
Лен начинает чистить рыбу.
Лесли суёт противень с артишоками в духовку и спрашивает: — Так что там?
Тайлер смотрит прямо на Лесли и говорит, даже не подбирая записки: — В одном из этих ваших элегантных флакончиков — моя моча.
Лесли улыбается.
— Ты налил в её духи?
Нет, отвечает Тайлер. Он просто оставил эту записку меж бутылочек и флакончиков. Там, наверное, целая сотня этих флаконов — в ванной у зеркала.
Лесли улыбается.
— Так ты в самом деле этого не делал?
— Ага, — говорит Тайлер. — Но она-то этого не знает.
Всю ночь в этой белоснежно-стеклянной вечеринке на небесах Тайлер счищал с тарелок хозяйки холодные артишоки, а потом холодную телятину с холодным «помм дюшесс», а потом холодную цветную капусту по-польски, а уж вина он подливал не меньше дюжины раз. Мадам сидела, глядя, как приглашённые ею дамы едят предложенные им блюда, пока внезапно не исчезла — между шербетом и абрикосовым тортом.
Они домывали тарелки после ухода гостей, погружая термосы и посуду обратно в грузовик, когда хозяин вошёл в кухню и спросил, не мог бы Альберт помочь ему с кое-чем тяжёлым?
Лесли говорит, что, возможно, Тайлер зашёл слишком далеко.
Громко и быстро Тайлер рассказывает ему, как они убивают китов, говорит, что это делается для изготовления особых духов, унция которых стоит больше, чем унция золота. Многие люди вообще никогда кита не видели. У Лесли два ребёнка в комнатах в соседнем проезде, и у Мадам, у этой хозяйки, в бутылочках духов больше баксов, чем мы можем заработать за год.
Альберт возвращается и звонит 911. Альберт прикрывает рот ладонью и шепчет, что Тайлеру не стоило оставлять эту записку.
Тайлер говорит:
