— Ты говорил, что на твоем острове есть большое жилище, — промолвила Занту. — Взгляни, не это ли?
— Нет. Это семейное гнездо Джиаматти, наших соседей. Мы немного восточнее… вот так, правильно… Видишь островок с сосной? Такое дерево с пучками зеленых иголок вместо листьев… Спустись туда… ниже… еще ниже…
Сердце его замерло: он снова очутился дома. Струйка воды из опреснителя стекала в небольшой бассейн, трепетали на ветру листья пальм, поднималась, за кустами юкки и гибискуса, стена веранды с распахнутыми окнами, и он видел, как суетятся мать и сестры, прибирая со стола остатки завтрака. Они о чем-то говорили, но волшебный телескоп Занту звуков не передавал, ни журчанья воды, ни шелеста листвы, ни голосов. Впрочем, не составляло труда понять, что вспоминают его — и мать, и сестры поглядывали в небо и улыбались сквозь слезы.
Щеки Занту порозовели:
— Это твои женщины, Сергей Вальдес?
— Да. Та, что выглядит старше, — моя тальде, а две молодые — мои… — Он не знал, как назвать сестер, и пояснил: — Молодые — женщины моей крови. Тальде родила их после меня.
— Твои рини, — сказала Занту, и он запомнил новое слово. — У меня нет рини. Моя семейная группа не хочет иметь других потомков.
— Почему?
— Им не советовали. Могут проявиться генетические нарушения, такие же, как у меня. — Она теснее прижалась к Вальдесу и шепнула: — Ты никого не оставил на своем острове или каком-нибудь другом? Не тальде, не рини, а женщину, которая…
— Нет. Все мои женщины в космосе, как ты. Всех их я встретил в пустоте или на чужих планетах.
Вид изменился — они словно скользнули от поляны и дома сквозь бамбуковые заросли, очутившись на океанском берегу, где Вальдес знал и помнил каждый камень. Что там камень! Каждую ветвь на их единственной сосне, каждую трещинку коры, каждую пальму и побег бамбука… Он видел причал и рыболовный глайдер, к которому неторопливо направлялись пятеро мужчин, видел выпрыгивающих из воды дельфинов и старую купальню на краю понтона, обнесенную прочной сеткой от акул. Там резвились малыши, гоняли яркий мяч, иногда перебрасывая его через бортик загородки. Мяч тут же летел обратно, подброшенный в воздух дельфинами.
— Мужчины твоей семейной группы? — спросила Занту. — Я знаю, у вас нет таких, как Птайон… Твой трла среди них?
— Да. Он идет впереди.
— А остальные?
— Двоих родила моя тальде. Еще двоих привели на остров рини. У меня ведь красивые рини, правда? А те малыши, что играют с мячом, — их потомство. Мои маленькие родичи.
— Малыши, — произнесла Занту, — маленькие люди, потомки… Их можно держать на руках, гладить их нежную кожу, смотреть в их глаза и думать, что жизнь твоя не развеется прахом, а будет продолжена в вечности. Малыши…
Глайдер отчалил от пристани, всплыл над водой и ринулся в море, сопровождаемый дельфинами. Но Занту уже не обращала внимания на рыболовов и их кораблик; ее взгляд был прикован к детям. Она смотрела на смуглые тела ребятишек, на брызги, поднятые их возней, и тихо, умиротворенно улыбалась. Вальдес ощущал ментальные флюиды, струившиеся от нее, но тоски в них не было. Ни тоски, ни горя, ни печали, ни сожалений о собственной судьбе… Наоборот, он чувствовал, что от нее исходит странный покой, словно она добилась своей цели или, возможно, смирилась с предначертанным раз и навсегда.
Перегнувшись через парапет, Занту вытянула руку, будто хотела коснуться узкой ладошкой детских головок, мелькавших в воде. Потом сказала:
— У меня тоже будет малыш. Будет, теперь я в этом уверена! Через сорок восьмидневок.
Сердце Вальдеса стукнуло сильней.
— Ты нарушила запреты и побывала в астроиде? — спросил он. — И тебе удалось?..
Синие глаза сверкнули, потом она сделала жест отрицания:
— Нет, мой любимый, нет. Дорога в астроид для меня закрыта, и я ничего не нарушала, ни запретов, ни воли тех, кто наложил на меня кару. Но здесь зреет плод. — Она коснулась ладонью живота с такой нежностью, что у Вальдеса сдавило горло. — Зреет дар, о котором я мечтала… твой дар, Сергей Вальдес с Земли.
