Хорошо было мчать по шоссе! Ни о чем не думать, только следить за дорогой и задумчиво наблюдать, как уплывают назад извилистые маленькие речушки и ярко-зеленые рощи, сплошь покрывающие холмы; как мрачноватые ельники близко подступают к дороге; как внезапно серая змея асфальта вырывается из их плена, и взгляду открываются просторы, поля, деревни; как колокольни церквей то прячутся, то возникают за купами деревьев в туманном воздухе. Приятен был подмосковный пейзаж.
Славик Серов с детства мечтал о машине. Автомобиль для него с давних пор был не транспортным средством и уж вовсе не престижной собственностью, а ограниченной металлической скорлупой — островком свободы, заменяющим собственную квартиру. Улиточный домик на колесах, в котором можно независимо от других передвигаться в пространстве.
Славик Серов не любил считаться с условностями и, еще учась в школе, не боялся высказывать мысли, идущие вразрез с общепринятым мнением. Он с уважением относился к тому, что считал проявлением собственной свободы, но, что еще более ценно, не забывал, что его собственная свобода заканчивается там, где начинается свобода кого-то другого. Иногда ему приходилось отстаивать свою точку зрения кулаками. Драк он не любил, но и не боялся. Он был жилист, длинноног и прыгуч и законно лидерствовал на всех школьных волейбольных площадках их района.
— Ты поступай в институт физкультуры, Славик, — советовал ему преподаватель после каждого удачно проведенного матча. — Не будет проблем, с руками оторвут!
Но Славик не хотел поступать в институт физкультуры. Он твердо решил стать врачом.
Его мама служила библиотекарем в профессорском зале Центральной научной медицинской библиотеки, и обаятельный стройный молодой человек — ее сын, ее гордость — изучал после школы физику, химию и биологию рядом с теми, кто писал эти книги. Он был пленен искренней учтивостью тех, кто занимался в этом зале, их способностью получать наслаждение от чтения научных книг, независимостью их мыслей. Здесь же он научился различать подхалимов, которые ради собственной диссертации брались за любые темы и поддерживали любые, даже противоположные, точки зрения.
Часто он помогал матери носить из хранилища тяжелые стопки журналов и книг. Иногда корифеи обращались к нему с полушутливыми разговорами, он с радостью внимал и впитывал в себя каждое слово. Естествознание как метод восприятия мира было его стихией. Он умел наблюдать и сам был замечен. Так составились его первые научные связи.
К чему упоминать, что ему была доступна лучшая, самая современная литература, которая только была в стране. Но к чести его нужно отметить, что семена учения падали на благодатную почву. И выпускник лучшего в стране медицинского вуза Славик Серов получил прекрасное классическое образование не только потому, что аккуратно посещал все лекции и практические занятия, а скорее потому, что повседневно жил в хранилище медицинских книг, впитывая знания, как юный зеленый мох пьет дождевую влагу со скал.
Он не был застенчив. Держался спокойно, был аккуратен в одежде, на занятия ходил в накрахмаленном и тщательно отутюженном халате, в безупречно чистой рубашке и в галстуке. И когда он, не боясь за предстоящие экзамены и зачеты, вступал с преподавателями в научные дискуссии, некоторые считали его выскочкой, другие — ученым занудой, а отдельные девичьи сердца замирали в предвкушении сладкого восторга. Но он разводил дискуссии не для того, чтобы прослыть самым умным, очаровать девушку или уесть преподавателя. Он хотел стать специалистом. Он хотел взять от института все, что только возможно. При этом он был безусловно честен, и многие знали, что могут на него положиться.
Природа вовсе не обидела его внешностью. У него было тонкое лицо, умные глаза, светло-русые волосы, прямой нос. По недостаток заключался в том, что двадцать лет назад выражение его лица было постоянно ужасно серьезно. Он не мог беззаботно смеяться. Он не позволял себе никакой сентиментальности. Он никогда не расслаблялся в кругу друзей. Он, наверное, вполне мог убить того, кто посмел бы над ним посмеяться. С огромным напряжением все институтские годы он таскал за собой тяжкий комплекс неполноценности от скудности своей материальной жизни. Другие, смеясь, не стесняясь, открыто считали копейки на обед в институтской столовой, занимали до стипендии по рублю, рассказывали, как грузили мешки на вокзалах, он же всегда хранил непроницаемое молчание. Никто никогда не слышал от него разговоров о деньгах. Почти никто, кроме друга Валерки, не знал, как и где он живет.
Если бы кто-нибудь знал, как он ненавидел их с матерью бедность! Темную комнатенку в коммунальной квартире, где он провел детство. Как мучительно он любил свою мать, всегда выглядевшую испуганной, одинокой, несчастной. А потом вдруг, учась уже на пятом курсе, ни с того ни с сего стал на нее ужасно злиться. Его стали стеснять обожающие глаза матери. Они всюду с маниакальной настойчивостью следовали за ним.
