Из комнаты они вышли вместе. Это было крайне неосторожно, но ничего поделать она не могла. Ей не хотелось показывать, что она трусит. А он скрываться терпеть не мог. На то, что подумают другие о ее моральном облике, ей было плевать, но она боялась, что негласный советник даст ей в своем отчете нелестную характеристику и важный покровитель не станет больше ей помогать. Что касается Вячеслава Серова, то он не мог позволить себе быть неджентльменом с этой женщиной, которая ему нравилась одновременно своей слабостью и силой. Неужели он должен был, как трусливый пес, поджав между лапами хвост, тихонечко смыться в дверь своей комнаты? С некоторых пор он привык смотреть на себя с достоинством. О том, что он мог подвести Наташу, он не думал. Он привык думать о больных, о студентах, о ходе операций… Женщины были за пределами его забот. Таким образом, с гордо поднятыми головами, они вместе вышли из комнаты и прошествовали к выходу мимо нескольких бдительных вахтеров. Серов довел Наталью Васильевну до автобусной остановки и оставил на ее щеке нежный поцелуй на прощание. Наташа поцелуй стерла, когда пудрилась перед лекцией, а красный цветок хранила два дня. Потом он завял, и она его выкинула. Серов к ней в комнату больше не стучался, а через месяц самолет унес ее через Дели в Москву, и доктор-офтальмолог, так нежно целовавший ее однажды на рассвете, казалось, совершенно исчез из ее жизни.
Наташа несколько ошиблась в духе ресторана, в который ее привез Алексей. Хозяином ресторана был знакомый Алексею по давним делам финн, и поэтому стиль внутреннего убранства был не прибалтийский, а скандинавский, что, впрочем, на неискушенный взгляд не очень отличается друг от друга. Охранник, стоящий у входа, с удивлением посмотрел, как роскошный перламутровый «мерс» подтаскивает к обочине беспомощные запыленные «Жигули», но, увидев за рулем Наташу, одобрительно хмыкнул. Мысль о дорожном знакомстве напрашивалась сама собой. Алексея в принципе не могло интересовать, как какой-либо мелкий человечишко вроде охранника отнесется к нему или к его спутнице, однако этот пристальный одобряющий взгляд на Наташу был ему отчего-то приятен. Позвонив своему механику и дав ему точные указания, куда надо прибыть и что сделать, он под руку повел ее в зал.
— Бедняжка, нелегко женщине провести целый день за рулем!
Как приятно утешить хорошо одетую, надушенную, обаятельную даму, к тому же вызывающую у вас искреннюю симпатию! Придет ли вам в голову пожалеть и привести в ресторан полуслепую оборванку нищенку, что бесконечно ездит, свернувшись в грязный вонючий комок, по кольцу московского метрополитена? Прошу вас, не отвечайте.
Столик в уютном углу у окна будто дожидался прихода этой интересной пары — солидного лысеющего джентльмена с деловой хитрецой в глазах и элегантной молодой дамы в темном брючном костюме, еще более подчеркивающем ее стройность.
«Удачное место, — подумала Наташа, усаживаясь на поданный ей стул. — Если чуть-чуть отодвинуть штору, хорошо видны обе машины. Значит, Алексей не будет о них беспокоиться». Она имела в виду, что редкий мужчина, выросший в советские времена, может спокойно беседовать с женщиной, в то время как на улице без присмотра болтается его новенькое четырехколесное чудо.
Зал был выдержан в теплых, светлых тонах карельской березы. В керамических вазах росли огромные тропические растения. Глиняные подсвечники в виде фигурок маленьких забавных гномов держали розовые и желтые свечи. По стенам, на специальных полках-подставочках, красовались чудесные, стилизованные под старину пивные кружки. Розовощекие крестьянки в деревянных башмаках задорно кружились на них в танце с крепкими кавалерами. Прелесть составляло еще и то, что не было ни одной одинаковой пары.
Пивной бар был отгорожен специальной стойкой, но каждый мог легко узнать его по огромному золотисто-медовому пивному бочонку. Винный бар, на стойках которого красовались в виде коллекции все известные сорта рома, тоже пустовал. Наташа видела со своего места скучающего бармена с интеллигентным лицом и в модных очках.
«Очень смахивает на молодого ученого, кандидата наук, как их изображали в кино в середине шестидесятых, — подумала Наталья Васильевна, — но мне ли не знать, что большинство настоящих ученых небриты и нечесаны, ходят в грязных рубашках, руки моют нечасто, а на их ногти просто противно смотреть. И вот как-то устроено, что в головы именно таким, внешне совсем неприглядным грязнулям, приходят самые остроумные мысли! А мы, рафинированная и ухоженная публика, способны только на малое — отшлифовывать алмазы чужих идей. Чистюли всегда слишком большое внимание уделяют мелочам».
