С другой стороны, уже сегодня ребята подчистят домашние запасы. А завтра? Попробуй накормить двадцать пять гавриков, когда в распоряжении овсяная крупа, суп-концентрат с сомнительным привкусом мяса и мутное подсолнечное масло, пригодное разве лишь для смазки колес! С таким ассортиментом не разбежишься. Денек-другой мальчишки потерпят, а потом застучат ложками. Ему выдали надежные, вроде, документы. В них строго предписано председателю соседнего колхоза обеспечить отряд. Но как? Хлебом — по карточкам, картофелем — в меру, мясом — при наличии, молоком — по возможности. Надо идти договариваться… Значит, придется просить лесничего посмотреть за ребятами. Одних же их не оставишь, такую ораву! Надо сразу загрузить их работой, чтобы они смирились с тем, что здесь не пионерлагерь, а заводской участок. Иначе задание не выполнить до морковкиного заговенья.
Военрук, прислонившись к стене, натянул сапоги. Вышел.
Тетя Поля уже разводила костер.
— С дисциплиной, гляжу, порядок на транспорте? — на всякий случай немного заискивая, заговорил военрук.
— А как же! — подтвердила тетя Поля. — А вот как у вас — не знаю. Ведра-то пустые?
— Извини, тетя Поль, извини! Это мы сейчас поправим…
— Соль не забудь! — напомнила тетя Поля. — У нас у самих нету…
— Тьфу ты, черт! — выругался военрук. — Ведь взвешивала же, взвешивала — точно помню! — добавил он, картинно укоряя себя перед тетей Полей и мысленно костеря на чем свет стоит кладовщицу с крашеными губами, которая насчет соли словом не обмолвилась. «Теперь вот и соль добывай… Чтоб ей всю жизнь пересоленное есть, заразе!» — еще раз подумал военрук о кладовщице, которая, выходит, по-наглому обманула его: ведь в накладной соль была выписана.
Вернулся в барак. Помогая себе зубами, развязал мешок. Кружкой отсчитал двадцать семь порций. Тетя Поля взвесила ведро в руке, неодобрительно покачала головой. Военрук смутился, сожалеючи пожал плечами: «Норма…»
Бойко играло в костре пламя. Из ведер поднимался легкий парок. «Закипит — и буду играть подъем», — решил военрук и вспомнил, как в училище будил их горнист, как серебряно пела труба, будоража душу, и пошло, пошло… Вспомнил… и глянул с ненавистью на плетью висевшую руку.
…Он был строен и синеглаз, военрук.
Офицерская фуражка, с которой он сжился настолько, что не мыслил себя без нее, делала его еще совсем юное лицо суровее. Но стоило снять (в учительской или классе) — суровость вмиг таяла, как тает на песчаном берегу грозная волна. И тогда он мало чем отличался от окружавших его старшеклассников. Разве что таившейся в синих глазах грустью да привычкой все делать добротно, не суетясь.
В школьные годы он нравился девчонкам, но сам среди них ни одну не выделял. Занятый по горло в осовиахимовских кружках, он готовил себя к службе в армии. Так и уехал, тихо и неприметно, ни с одной не подружив, не погуляв.
Из училища на второй день войны — на фронт.
Мученический стыд отступления, отчаянные попытки зацепиться за свою землю… И всюду кровь и смерть.
Хирург вскрыл рану, цокнул языком: «Все, лейтенант! Отвоевался!»
А потом унизительное, как у нищего, которому не подают, сознание собственной никчемности.
Однажды заглянул майор из военкомата. От него нехорошо несло табачищем; он скалил прокуренные зубы, не выпуская дешевую папиросу, и все старался убедить, что и с одной рукой можно оставаться солдатом.
Майор майором, но сам он, как человек по сути своей военный, успевший побиться с вражеским солдатом и на расстоянии полета пули, и в рукопашной, обстановку понимал не хуже. Много горя еще придется хлебнуть всем вместе и каждому в отдельности. Главное, что он жив. Жив… А труба зовет… И надо, значит, в строй.
Ждали лесничего. Дежурный наводил порядок в спальной комнате. Тетя Поля мыла посуду. Военрук, пригласив в кладовую «представителей общественности», избранных открытым голосованием, докладывал обстановку, предупредив, однако, чтобы «представители» не очень-то распространялись об истинных запасах. Остальные играли на поляне в футбол, приспособив вместо мяча найденную в бурьяне ржавую банку из-под американской тушенки.
Стоял такой шум, будто в одно время прибыли на разъезд два встречных, и все пассажиры враз вышли. Только двое, Венка и Мурзилка, ушли в лес. Этим не терпелось опробовать на деле остро отточенные топоры.
Вот Венка с силой метнул топор в старую березу. Топор перевернулся, чиркнул ствол и, звякнув, улетел в кусты.
— Ты чего… сдурел… с овса-то, — засмеялся Мурзилка.
— Чудак, — сожалея, проговорил Венка. — Сразу видно, не читал про последнего из могикан…
— Чего… не читал? — растерялся Мурзилка.
— «Последний из могикан», — говорю. Про индейцев… У них у любого топорик… томагавк. Представляешь, за двадцать шагов веревку раз — и нету! А ты говоришь… — Венка поднял топор и, поискав глазами, куда бы метнуть, увидел за порослью Наступающих на барак березок выкрашенную охрой дверь. — Пошли, покажу…
Оказалось, до делянки рукой подать: километра два, не больше.
