За хлебом не успел, а пошел утром, задолго до рассвета, надеясь к открытию сельмага быть на месте. Тете Поле намекнул приготовление завтрака по возможности затянуть. До его возвращения. Он знал: постной кашей без хлеба сыт не будешь.
Решили: больше двух кубометров на телегу не загружать — можно пупок надорвать, пока ее, проклятую, до полустанка дотолкаешь!
Арифметика оказалась проще пареной репы: пять бригад, сделав в смену по четыре рейса, перевезут сорок кубометров. Значит, впрягаться им в телеги почти две недели. Это за миску-то похлебки и черпак каши? Да хоть была бы каша кашей! А то ведь что — до войны такой размазней обои наклеивали. Тетя Поля для разнообразия делала кашу на завтрак пожиже, на обед погуще. Но овес он и есть овес. Его хоть как вари — жареной картошкой не станет.
Вскоре с легкой руки Венки обратили внимание на странную закономерность. Если у древних, как пояснил Венка, магическим числом была семерка, то отряд на каждом шагу преследовала не менее магическая пятерка. И действительно: предстоит перевезти дров пять сотен кубов; телег пять, бригад сформировано Пять, в каждой по пять человек. Подъем — в пять. Хлеба военрук получает пять буханок. Потом приметили, что тетя Поля засыпает в котел — ни меньше ни больше — пять пачек концентрата.
Ради шутки объявили конкурс на самую веселую пятерку. Победителю пообещали порцию каши.
На следующий день, выбежав на зарядку, увидели посреди поляны телегу, разряженную чертополохом. Между оглоблями красовалось ржавое колесо от сеялки, извлеченное из кучи металлолома. Посмеялись. Но странное дело — в авторстве пятого колеса к телеге никто не признался. Только тетя Поля была очень уж смешливой, будто смешинка в рот попала.
И вообще, выдалось в тот день отличное утро! За завтраком никто не канючил относительно «мясца» или «маслица». Шутили — и только. И как-то незаметно коснулись разговора о том, что четырех рейсов мало. Раз уж дело дошло до магии, пусть будет пять.
Врезаясь в мелколесье, огибая болотины, дорога выписывает по лесу такие вензеля, что волей-неволей чешутся руки ее выпрямить. В одном месте, чтобы срезать петлю, пробили колею по залитой водой низине. Правда, нужно было брести по колено в ржавой жиже, ну, да кто же это боится в разгар лета промочить ноги?
Где под горку, где с разгону, с грехом пополам бригады прибывали к месту назначения; глаза стращают — руки делают. И только перед полустанком возникал затор: дорога упиралась в крутой подъем с сыпучим и зыбким, как в пустыне, песком. И ни обойти его, ни объехать. Здесь, на солнцепеке, военрук и вынужден был дежурить всю смену.
Он завел порядок: бригады, разгрузив дрова на полустанке, отдыхали около подъема. Распластавшись в тенечке на дышащей глубинным теплом земле, рассказывали истории из своей жизни — одна кошмарнее другой. Но никому от этих историй страшно не было, даже наоборот. Кто слушал, посмеиваясь, а кто, подложив под голову кулак, просто лежал, закрыв глаза и делая вид, что дремлет: не хотелось растрачивать силы на лишние переживания.
Частенько, только дойдет рассказчик до самого интересного, глядь — из кудрявого и веселого перелеска, как в сказке про чудеса, выплывает без лошадей и кучера белобокая, как пароход, повозка. По мере приближения чудеса улетучиваются и остаются двое между оглоблями. Согнувшись в три погибели они налегают на березовую поперечину, а трое сзади толкают телегу кто как.
Вот повозка натыкается на подъем, вот увязает в песке по самые оси.
— Выходи! — командует военрук, и из тенечка понуро выползает отдохнувшая бригада.
— Отдышались… — советует военрук, перебрасывая через плечо вожжевую лямку. — Напружинились! И-и — раз!
Рывками, чуть ли не на руках, груз пядь за пядью перемещается к заветной вершине. Торчат зенитками оглобли, поскрипывают давно не смазанные колеса. Мальчишки, выбирая местечко поудобней, копошатся, сердятся, плюются, норовя тайком хоть на минутку ослабить напряжение в мышцах, но телега, как живая, тут же мстит за неуважительное к себе отношение и тянет назад, но назад никак нельзя, и от потери равновесия рабочий люд шлепается мордой в горячий песок, испуганно вскакивает и снова вдавливается плечом в гладкую неласковую раму телеги.
Наконец, передние колеса на полоборота за гребнем бархана — все! Но лопается на плече военрука лямка…
— Рас-со-сре!… Рас-со-сре!… — срывающимся голосом истошно орет военрук. И все понимают, что он в силу своего армейского воспитания простенькое, но неуставное слово все равно не скажет, и нечего ждать, а надо разбегаться. Телега, покачиваясь и щедро одаряя рабочий люд плахами, величаво скатывается на исходный рубеж.
— Сосредоточились! — через минуту приказывает военрук. — Отдышались! И-и — раз!
И уж небо кажется с овчинку, и ужасно охота испить студеной водицы, и жалко себя до невозможности.
— Что вы заладили: раз да раз? — отплевываясь песком, ворчит Венка. — Скомандуйте нашим, родненьким: и-и — пять!
