— Та-а-к! — протянул он разочарованно, когда ознакомился с документами. — За хлебушком, значит?
— Не только… — робко вставил военрук.
— …можно подумать, что хлеб у нас готовыми булками растет! Зерно мы выращиваем, дружок! Зерно! — распаляясь, возвысил голос Дементий Захарович. — А зерно в первую очередь — наверно слышал? — сдается государству, засыпается на семена… А уж что останется, выдается колхозникам на хлебушек. По трудодням… Так вот, дружок, почитай с середины зимы мои колхознички и я сам хлебушка не едим…
— Не понял… — опешил военрук.
— А что тут понимать? Вашу школу прошлой осенью на подборку колосков посылали?
— Посылали, как же!
— Так какого ж тогда черта ты пришел? Откуда ему взяться, хлебу-то? Нет у меня… Ни зернышка! Все посеяли…
Военрук молчал. Вспомнил, как до самого снега классы, словно стрелковые взводы в атаку, цепью ходили по закрепленным полям, подбирали случайно не попавшие под серп колючие колоски ржи, как мальчишки тайком шелушили их и воровато отправляли зернышки в рот.
— В поселке леспромхоза хлеб выпекают… для рабочих, — успокоил Левушкин. — По карточкам могут дать…
— Далеко это? — оживился военрук.
— От Маркина по железке километров семь. — Председатель еще раз прочел письмо, вздохнул неопределенно. — Не вовремя вы приехали, вот что я тебе скажу! Грибов нету, картошка только-только проклюнулась — самая голодная пора! По мне бы лучше реку какую форсировать, ей-богу! Авось бы пронесло. А тут — ребятня, кормить надо. Не знаю, как и быть… Нет ведь у меня ни картошки, ни мяса!
— Как же так, — не сумев погасить досаду, военрук с недоверием посмотрел на председателя, — деревня — и без мяса?
— Не стану же я из-за каких-то полутора пудов, которые тебе выписали, корову по горлу ножичком… И никто мне не прикажет. Хоть под трибунал! Знаешь, сколько у нас их осталось? Слезы одни! Я каждую, можно сказать, как бабу, по глазам узнаю. — Председатель умолк на минуту, потом с грустью добавил: — Ты по деревне шел, много ребятишек видел? То-то и оно! Рабочих рук не хватает. У меня, кто постарше — в поле, а мальцы за телятами ходют. Я их к телятам за руку привязываю, чтоб те, значит, не забрели куда: чтоб ноги, не дай бог, не сбедили… Так-то, дружок.
— Может, поросеночка? — без всякой надежды спросил военрук.
— Кто же в эту пору поросенка забивает? Травы, крапивы — ешь не хочу! У поросят самый рост теперь…
— Выходит, вам поросята дороже людей? Так, что ли? — не совладев собой, выкрикнул военрук и, волнуясь, стал торопливо расстегивать ставший вдруг тесным воротничок гимнастерки.
— А ты не ори, не ори, лейтенант! Звание у меня, может, поболе твоего… Где воевал-то, скажи? Где ранило?
— В отступлении… Осколочек-то был так себе, с вишенку, а что натворил! Если б не осколочек, и теперь, может, воевал…
— А может, в степу́ в ковыле лежал! — Левушкин мрачно усмехнулся. — Пойдем, заглянем в сельсовет. Задал ты мне задачу…
Понурые ветлы с кляксами галочьих гнезд, дома с заколоченными крест-накрест окнами и оттого казавшиеся вычеркнутыми из реальности, не располагали к разговору. Поэтому, когда военрук взглядом показал на торчавший из земли частокол вытяжных труб, председатель также молча покатил велосипед в ту сторону.
Двухстворчатая дверь хранилища была распахнута. Из подземелья веяло сыростью и куриным пометом. Председатель жестом пригласил.
Военрук медленно шел по устланному деревянными решетками проходу. Гулко раздавались, дробясь по отсекам, шаги. Сквозь запыленные окна свет с улицы едва пробивался, но и этого малого количества его было достаточно, чтобы убедиться в том, что овощей в хранилище нет. Военрук, до этого питавший надежду, хотел уж было вернуться, как вдруг впереди на решетчатом полу дрогнула смутная тень. Прикрыв в испуге ладонями рот, в отсеке стояла худенькая девочка. Она вопрошающе таращила глаза и жалась к перегородке.
— Кто такая? — строго спросил председатель.
— Климова я… — робко ответила девочка.
— Это что, Климовой Настасьи,, что ли, дочь? Почему не на прополке? — рявкнул председатель, и военрук, испугавшись за девочку, чтобы отвлечь его, кашлянул.
— Мама заболела… — девочка еще плотнее прижалась к перегородке, словно та способна была сокрыть ее. — Поесть попросила…
Она чуть заметно повела глазами, и только теперь в темном углу отсека военрук увидел мальчика. Подошел ближе. Мальчику было года три. На нем холщовая до колен рубаха. Он цепко держал в руке картофелину с длинным мертвенно-бледным ростком и, готовый защитить свою добычу, угрожающе ворочал глазенками. Около его босых ног стояла плетеная корзина с едва прикрытым картошкою дном.
У военрука незнакомо защемило сердце. Он погладил мальчика по волосам, отчего тот сразу безутешно заплакал.
Вдоль стены тянулся к свету еще росток. Военрук дернул, и росток с пучком хилых корней легко отделился. Перебирая пальцами, добрался до картофелины, отломил ее, дряблую, будто неживую, и бережно, как выпавшего из гнезда птенца, опустил в корзину.
