А через неделю пришло предписание о переводе госпиталя в какой-то местный то ли санаторий, то ли дом отдыха. Всех, чье здоровье не вызывало сомнений, стали спешно выписывать. В их число попал и Николай Миловидов.
Выдали ему комплект поношенного обмундирования, сухой паек в виде дюжины банок американской тушенки, жалованье на месяц вперед. Проездные документы он попросил выписать до города своего беспризорного детства. Там он, по крайней мере, знал все ходы и выходы, а это на первый случай совсем немало.
В день выписки Екатерина Васильевна не дежурила, и в госпитале ее не было. За всю прошедшую неделю им так и не удалось поговорить. От сомнений сердце у Николая разрывалось на части. Он искал повод для встречи с Екатериной Васильевной не как с лечащим врачом. Как с врачом он виделся с нею по нескольку раз в день. Каждое утро начиналось для него с ее дружеского: «А как сегодня наш авиатор?» Ему хотелось хоть на минутку освободиться от сковывающих его обязанностей «выздоравливающего», просто побыть самим собой и, не таясь, посмотреть в лучистые грустные глаза женщины, которая стала для него самым дорогим человеком на этой беспокойной земле. В то же время ему было бесконечно стыдно перед памятью того, незнакомого ему летчика Гриши, которому не довелось дожить до святого дня возвращения с войны.
И когда он, наконец, разобрался в своих чувствах и прошел через боль, то остался даже доволен тем, что в этот день Екатерины Васильевны на дежурстве нет. Что ж, решил он, пусть будет так, как было всегда в его короткой авиационной жизни. Сколько раз за войну покидали они обжитые аэродромы, продвигаясь вслед за войсками. Сколько раз спешно взлетали и, за неимением времени не сделав прощального круга над могилами друзей, уносились вдаль, чтобы уже больше никогда сюда не возвращаться.
Получив документы, он попрощался со всеми, кто был в палате, и вспомнил о Насте. «Была где-то здесь, — сказал дежурный врач, — но могла и уехать в прачечную…»
«Как все нескладно…» — подумал Николай и тихонько вышел во двор.
Какая-то сила заставила его обернуться. На террасе он увидел Настю. Она стояла в углу за распахнутой дверью и, прикрыв ладонями лицо, во все глаза глядела на него.
Николай поставил вещевой мешок на траву и поспешно вернулся.
— В чем дело, Малыш? — спросил он и взял ее руки в свои. — Почему ты плачешь? Кто тебя обидел, скажи?
— И вовсе я не плачу… Что мне плакать… — невнятно пролепетала Настя и ладонями стала размазывать по лицу слезы. Потом вдруг прильнула к нему и как признание прошептала: — Тебя жалко, потому и плачу…
— А чего меня жалеть? — опешил Николай.
— Как же не жалеть тебя? Ведь ты один-одинешенек на всем белом свете…
— Откуда ты взяла, глупенькая, что я один? — сказал Николай, теряя уверенность и не веря в то, что говорит.
— Когда ты был без сознания, то по ночам рассказывал о себе… И я все поняла. Мне очень жаль тебя, авиатор… — прошептала она и, уткнувшись в его гимнастерку, вновь заплакала.
Николай знал свой характер. Он знал, что сейчас может расчувствоваться, может решительно на все плюнуть и остаться. По крайней мере до тех пор, пока Настя не успокоится. А там, глядишь, придет Екатерина Васильевна, и трудно сказать, как повернется все.
Он пригнулся и горячо поцеловал Настю в ее мокрые от слез глаза.
— Спасибо тебе, Малыш!
И, уже больше не оглядываясь, вышел.
За воротами, под липой стояла Екатерина Васильевна.
Он молча подошел к ней, и они медленно пошли вдоль улицы к вокзалу.
Ласково пригревало солнце. Буйно и роскошно цвела сирень. В дорожной пыли, должно быть, к первому дождику, купались куры. Босоногие мальцы гоняли на лужайке тряпичный мячик.
— Куда же вы теперь? — спросила Екатерина Васильевна, воспользовавшись тем, что Николай, одурманенный с непривычки пронзительной чистотой воздуха, остановился передохнуть.
— Куда? — Николай горестно усмехнулся. — Если честно, не знаю… У меня ведь, как у нашего Малыша, — никого…
Екатерина Васильевна сняла с его плеча рюкзак и, не сказав ни слова, пошла в другую сторону.
Он шел, поотстав, вслед за ней и волновался, и радовался, и трепетал, как, бывало, перед взлетом по тревоге.
Вскоре они пришли к небольшому домику с ветхим палисадником. Во дворе не старая еще женщина выбивала из развешанной на веревке одежды пыль.
— Мама, — сказала Екатерина Васильевна, — это Коля… Он был летчиком, как и Гриша!.. Он остался жив на той проклятой войне…
