Надевая на мальчика все сухое, а потом вытирая пол, она не переставала ворчать. Собственно, серьезных причин не было: ворчала так, по привычке. Еще недавно от безделья в голову лезла всякая чепуха; перечитывая письма снохи и сына, служившего в дальних краях, тетя Шура всякий раз задумывалась, находя в словах иной смысл. Так, может, и прошла бы ее старость среди писем и ожидания неизвестно чего, если бы на квартиру к ней не попросилась женщина с мальчонкой. Первое время тетя Шура жалела о своем опрометчивом решении: как-никак, а хлопот поприбавилось. Но незаметно они подружились. Квартирантка оказалась женщиной простой, непривередливой. Ну, а с мальчонкой в дом пришла и вовсе одна только радость. И удивительное дело — раньше, без забот, то тут, то там побаливало-покалывало; теперь же весь день на ногах, а куда все болячки подевались!
На крыльце звякнули щеколдой. Накинув платок, тетя Шура вышла в сени. Откинула засов. На пороге стояла девушка с большой аэрофлотовской сумкой в руках. Не по годам строгий взгляд, губы упрямо сжаты. Мокрые коротко остриженные волосы, выбившись из-под косынки, свисают на лоб.
— Простите, Анастасия Егоровна здесь проживает? — спросила.
— Здесь, здесь, как же…
— Мне бы хотелось с ней переговорить…
— Анастасии Егоровны пока нет, она в школе. Должна вот-вот подойти… Да вы проходите! — спохватилась тетя Шура. — Погрейтесь, обсохните… Чайку попьем. Видите, какая погода! А сапожки-то, сапожки на что похожи? И ноги, должно быть, промочены… — Она взяла из рук гостьи сумку, жестом пригласила в дом.
Девушка решительно переступила порог, но сумку нести хозяйке не позволила.
Тетя Шура, нажившись в одиночестве, была рада гостям, и словоохотливо продолжала:
— Вы, наверное, учились у Настасьи? К ней частенько заходят ее бывшие… Не бывали у нас?
Подождав, когда гостья разденется, тетя Шура усадила ее на табурет, помогла снять сапожки, тут же вымыла их в тазике и поставила в печурку русской печи сушить.
— А теперь давайте носочки наденем, ножки погреем… Сама вязала, с козьим пухом… Никакая простуда не возьмет… Как величать-то вас?..
— Лена…
— Елена, значит… Редкое имя. В учительницы думаете, или как?..
— На инженера учусь…
— Тоже хорошая специальность, — согласилась тетя Шура.
В это время дверь в переднюю чуть скрипнула, приоткрылась, и показалась вихрастая голова мальчугана. Он уставился на Леночку большими синими глазами и пухлогубо улыбнулся.
— А я все думаю, где наш пострел? Куда запропастился? — Тетя Шура всплеснула руками. — А он тут как тут! Приглашай тетю Лену к себе в гости, Валерик. Книжки покажи… У нас, знаете, тетя Лена, сколько книжек? И все такие интересные! — Она заговорщицки повела глазами, прошептала: — Поиграйте с ним, он спокойный, а я самоваром займусь.
— Ради бога, напрасно все это! — смутилась Леночка и порывисто поднялась. В душе у нее зародилось щемящее чувство беспокойства. Она еще не знала, с какой стороны ждать эту беду и чем конкретно она будет выражена, но была почему-то убеждена: этот мальчонка, к которому она сейчас пойдет, сыграет далеко не последнюю роль.
Вошла. Села. Осмотрелась. Старомодная никелированная кровать, какие обычно увозят из городских квартир на дачи. Стол завален стопками тетрадей. Этажерка. Книг, действительно, много. Они рядом на стульях и, увязанные в стопки, на полу. Старенький блеклый диван. На нем игрушки… И фотография — на стене, над столом: женщина с гладко причесанными волосами и чуть грустной улыбкой и обнимающий ее сзади большеглазый мальчик, немного напуганный предстоящей встречей с птичкой.
Около ног послышалась возня: из-под стола выползал на четвереньках Валерик.
— Что же вы меня не искали, — проговорил он обиженно. — Я так сильно спрятался, вы бы меня ни за что не нашли! — Оглядел Леночку с ног до головы. — Значит, вы Лена? Интересно… У нас тоже есть Лена… Через дорогу перейдешь, там дом, там живет наша Лена. Мы с ней играем… Только она стала большой, потому что стала ходить в школу…
Мальчуган продолжал о чем-то рассказывать — Леночка не слушала. Она смотрела на фотографию. Ей хотелось понять, что привлекло в ней отца. Строгая прическа, грустная улыбка — это так мало, это совершенно ни о чем не говорит.
Леночка вдруг поймала себя на мысли, что даже хотела бы найти в ней привлекательность, чтобы хоть отчасти оправдать отца и успокоиться самой. Но издалека видно — обычное лицо провинциальной училки. И ничего более. Господи! А теперь вот еще и мальчик. Дают ли они себе отчет в том, что место в сердце отца, принадлежавшее ей со дня рождения, она делить ни с кем не намерена. Конечно, на этого малыша обижаться грех. Он ни в чем не виноват. И его, наверное, нельзя не любить, нельзя не жалеть. Но это сегодня, когда он несмышленыш. А завтра, а через год? Что в конечном счете останется от большой отцовской любви ей? Крохи, да? Нет уж, нет! Она дождется Анастасию Егоровну и все ей выскажет. Пусть, по крайней мере, знает…
— Лена! Ну, Лена! — Мальчуган тормошил Леночку за рукав. — Давайте поиграем, а?
— Давай поиграем, — машинально ответила Леночка, — а во что?
