Напрашивался один-единственный, ничего, впрочем, не обещающий ход — разговор с дочерью. И хватит откладывать! Все трое настолько измучились…
Николай Иванович дежурную машину вызывать не стал; решил пройтись пешком, поразмышлять, еще раз взвесить все за и против.
Придя домой, он сразу же, как только включил в прихожей свет, увидел тетрадный лист, приколотый к рамке зеркала. Улыбнулся. Раньше Леночка любила оставлять записки. В них она обстоятельно сообщала о том, что ужин на столе, что придет во столько-то, что обещанную книгу достала.
Не вытаскивая булавки, дернул листок, торопливо развернул
«Папка, милый! Я уже не маленькая и все-все понимаю. Я верю тебе: раз ты так поступаешь, значит, — это правильно. Но в каком положении оказываюсь я, ты об этом подумал? Знаю — думал, и не нашел решения. Я считаю, будет лучше, если я не буду тебе мешать. Прошу тебя: не разыскивай меня. Иначе убегу на самый край света, чтоб не отыскаться…
Впереди, старательно обходя лужи, шел старик. Леночка, то и дело перекладывая сумку из одной руки в другую, отставала, и старик часто останавливался и терпеливо поджидал ее, кутаясь лицом в шерстяной шарф по самые усы.
— Дедушка, а почему вы меня не расспрашиваете? — не выдержав молчания, спросила Леночка. — Вам же интересно, правда? Пригласили к себе… А может, я какая нехорошая….
— Зачем расспрашивать, — спокойно возразил старик. — Вижу — славная ты. Только одно не уразумею: по обличью ты, вроде, из хорошей семьи, а вот, поди ж ты, — ушла! Неужели отец у тебя… — Он замолчал, подыскивая нужное слово.
— Нет! Нет! Что вы! — запротестовала Леночка. — Мой папа хороший! Вы даже не представляете, какой он хороший! Мы с ним друзья… И люблю я его знаете как! Но понимаете, дедушка, он хочет привести в наш дом… чужую… Представляете, чужую женщину!
Налетел ветер. Грозно прогудел в проводах, хлестанул по лицу колючими брызгами, растрепал у Леночки косынку. Леночка машинально поправила ее, уже в который раз переложила из руки в руку сумку. Не замечала она ни ветра, ни колючих снежинок — ничего, и только говорила, говорила, пытаясь убедить и старика, и весь белый свет, а скорее всего — самоё себя.
— Если бы я не помнила мамы, тогда мне было бы не так больно. Но я помню! И часто вижу во сне… как живую. А эту, — Леночка нахмурилась, — не хочу даже видеть!
— Как жить будешь… одна? — помедлив, спросил старик.
— Пойду работать — хоть куда! — а учиться вечерами…
— А отец? Как ему без тебя? Ты подумала об этом?
Леночка не ответила и даже приостановилась, словно ослепленная неожиданным светом. Она представила, что, может быть, в эту самую минуту отец стоит посреди комнаты с ее запиской и не знает, что делать, у кого просить помощи. Ей стало неловко, стыдно. Но стыд заглушали другие чувства — обида, разочарование, протест, наконец: что же это делается на белом свете? Как может отец изменять памяти ее матери, своей жены? Он же любил ее! Разве возможно такое, если любил?..
— Дедушка! А если я схожу к ней, и все объясню? Должна же она понять? — Леночка с надеждой взяла старика за руку.
— Что… что понять? — насторожился старик.
— А то, что она не нужна мне!
— Ты все о себе… — разочарованно проговорил старик и, махнув рукой, сердито зашагал в темноту. Он не сомневался, что девушка пойдет за ним: куда ей деваться? Не слыша сзади шагов, остановился. Через плечо оглянулся. Фигурка ее мелькнула в полосках света уже далеко. Старик засуетился. «Ну, натворит сейчас делов, господи! И как я ее упустил…» Сложив руки рупором, словно призывая на помощь, крикнул:
— С отцом… с отцом сперва поговори! Что он скажет…
Но призыв его затерялся в шуме ветра.
Вернувшись из магазина, тетя Шура застала Валерика за поливкой цветов. На подоконниках и полу стояли лужи. Из кухни, от крана, протянулись по полу мокрые дорожки. А сам он до самой маковки был мокрым.
— Ну-ка, марш в свою комнату — переодевайся! — прикрикнула тетя Шура.
