Балда кивнул. Она убежала в дом, оставив его наедине со звездами, с темнотой и с приглушенным забором уличным шумом. Через некоторое время амулет засиял алым цветом. «Что означает этот свет?» — подумал Балда. Он поднял амулет за шнурок и разглядывал его не слишком уж яркое сияние. «Передает ли амулет какие-то чувства того, кто держит другую половинку? Вряд ли это можно узнать, если он просто загорается только одним цветом. Ведь можно было бы сделать разные цвета для разных чувств: грусть от разлуки, любовь, дружба, сомнение, боль, страх и даже злость и отчаяние. Можно было бы сделать яркость цвета в зависимости от силы чувств и заставить свет пульсировать в такт ударам сердца. И вообще, амулет сияет потому, что владелец парного амулета действительно подумал о тебе или потому что он просто взял амулет в руки и согрел его своим теплом? Как это вообще можно проверить? Как это…» Он замер в недоумении. Откуда в его голове появилось столько вопросов? Таких простых и ясных, и возникающих так естественно, будто он ребенок, который впервые видит мир и хочет все знать. Может быть, недавно что-то случилось, а он успел это забыть? Ведь раньше он все забывал. Откуда же тогда он помнит, что раньше забывал? Нет, что-то точно произошло.
Хлоя не выходила, и Балда зажал амулет в ладони. Он отогнал все мысли о Хлое, ему нужно было знать, как работает этот дешевый магический предмет. Дверь открылась. Хлоя держала перед собой светящуюся вторую половинку.
— Работает. Что-то долго не светился. Может быть, ты обо мне плохо думал? — она улыбнулась своей игривой улыбкой. Балда покачал головой. Его вдруг снова посетил страх разоблачения, только он не мог вспомнить, в чем его могут разоблачить. Он ссутулился, уставился в пустоту и приоткрыл рот, — кажется, так он выглядел раньше. Во всяком случает такой смутный образ витал в его памяти. Он разглядел на затененном лице потускневший взгляд Хлои, значит, его уловка сработала. Она была прекрасна в этом светлом дверном проеме, ее фигура очерчивалась смешанным светом камина и магических домашних ламп. Она была идеальной приспособленкой и умудрялась выживать там, куда ни одна нормальная женщина даже не сунется, но ее невыносимо тянуло куда угодно, лишь бы подальше от любой нормальности, и всюду она приносила себя настоящую и как могла меняла окружающий мир под себя, разбавляла его собой. И сейчас она сопереживала Балде, его необъяснимой и неизлечимой болезни, всей его сложной жизни. И сейчас он мог это понять. И он мог бы сказать, что появилось лекарство, ему только нужно вспомнить, какое оно и где оно и как его принимать.
Он ничего не сказал, и они вошли в дом. В большой гостиной могло разместиться на ночлег с десяток гостей. Вдоль стен располагались тахты и топчаны: кто пришел раньше, тот мог выбрать место помягче или по вкусу. В дальнем затемненном углу на твердом топчане ровно на спине уже спал Роджер. Под головой у него был капюшон от его же куртки, руки были удобно сложены на животе. Балда увидел его и вспомнил, что Роджер что-то обронил на улице, и он должен ему это вернуть. Он подошел к нему и достал из кармана косынку.
— Роджер, ты обронил свой платок, — Балда протянул руку, но Роджер даже не шелохнулся. Балда хотел повторить свои слова, но понял, что Роджер спит или делает вид, что спит. Можно толкнуть его и проверить. Откуда такие мысли? Спит он или притворяется — какая разница? Балда потянул руку с платком к Роджеру, и взгляд переключился на платок. Что-то знакомое, где-то он уже видел его раньше, как будто совсем недавно. Он повернулся, чтобы собственная тень не мешала разглядеть эту странную вещь. Обычный платок, сложенный по диагонали полоской, с краями, завязанными в узел, с двумя надорванными торчащими уголками. Кажется, что его никогда не развязывали, а просто снимали и надевали прямо так.
Балда отошел на середину комнаты поближе к свету. Хлоя, без лишних церемоний и расшаркиваний, не сказав «спокойной ночи», переключилась в режим отдыха: нашла себе мягкую тахту или кушетку, погасила магические ночники и завернулась в одеяло из шкуры. В комнате не было холодно, и она закуталась скорее по старой привычке ночевать под открытым небом. Хозяева и проводник спали где-то на втором этаже и в гостиной бодрыми оставались лишь Балда и огонь в камине.
