Затем мы добрались до центра выращивания особых форм жизни. Здесь размещалось несколько десятков потаенных помещений, некоторые из которых использовались для медицинских целей: по заказу пациентов побогаче фабриковали генно-модифицированных павлинов. Павлинов же тоже можно было употреблять для лечения человеческих хворей. Всю эту затею устроили для исцеления особо больных ВИПов. В древнем – еще времен династии Мин –
Двери и окна центра выращивания особых форм жизни были плотно закрыты, так что павлинов мы так и не увидели. Меня давно мучил вопрос: что делают с павлинами? Приносят в жертву? Или сублимируют во что-то более совершенное? И павлинам пришлось отринуть родных и близких, отставить родные дикие края, отвергнуть естественные атрибуты и стать вечными постояльцами больницы.
Со слов Байдай, все, что мы наблюдали, было отчаянным сопротивлением смерти со стороны больницы. Но даже если бы больнице удалось узурпировать всю полноту государственной власти, а также сфабриковать и установить себе некое подобие души, то все равно бы бессмертной она не стала. Критический момент наступает тихо и незаметно. Пациенты же видят перед собой только внешние проявления успеха и процветания. Больница вроде бы переживала бурный рост. Цветущая ветвь всегда кажется более интересным зрелищем, чем ветвь оголенная. Врачи были уверены в собственных силах, ситуация была, кажись, под полным контролем. Даже если в какой-нибудь палате и заводилась непрошеная бактерия, то ее можно было сразу выжечь. Во врачевании промаха ни в одном из десятков тысяч дел нельзя было допускать. Вроде бы все возможности для совершения ошибок были исключены.
И вот здесь наступал острый момент, проблема, которую язык не поворачивается обозначить. Темпы роста больницы уже замедлились. Прибыль сначала достигла наименьших значений, а потом и вовсе сошла на «нет». Производственных мощностей было много, а вот применить их было некуда. Нереализованные лекарственные препараты складывались в целые горы, а снизить цены для того, чтобы хоть как-то продать товар, никто не собирался. Врачей и медработников было больше, чем людей, которым требовалось лечение. Повсеместно царствовала коррупция. Даже искренне преданные своему делу люди впадали в отчаяние, допускали халатность и ломались вследствие наплыва все большего числа больных и роста показателей КПД. Больные же никак не могли прийти к общим воззрениям и упованиям на медицину и преисполнялись надеждами и требованиями, непостижимо завышенными. Управление в больнице вышло из-под контроля. Статьи расходов разбухали. Участились несчастные случаи. Биотических данных было так много, что их не успевали обрабатывать. Информация легко утекала в неизвестном направлении. Новоизобретенные вирусы мутировали до такой степени, что их никаким лекарством нельзя было одолеть… Больница, от которой все ожидали, что она станет путеводной звездой, вступила на путь мучительного затухания до полного мрака. Что такое больница со всеми ее врачами и больными, как не павлин с переросшими причиндалами?
Байдай будто болтала о чем-то, не имеющем к ней ни малейшего отношения. Я не понимал, какие выводы я должен был сделать на основании этой информации. У больницы в распоряжении были и огромные финансы, и запредельные технологии, и целая новая система ценностей, и сложная организация, и жесткий санитарный порядок, и масса лекарственных препаратов, которыми можно было подчинять (или покорять) несметные множества больных. Как могло случиться, что больница может в ближайшее время прекратить существование?
Байдай равнодушно молвила:
– Медицинская революция в конечном счете пожрет саму себя.
– Дядя Чжао перед смертью не о том твердил, – заметил я.
– А о чем он еще мог рассуждать? Спорить с больницей было поздно. – Девушке, похоже, было без разницы.
– А на что рассчитываешь ты?
– Я готовлюсь к смерти.
– Ты не умрешь, – раболепно отозвался я, сознавая, к моему стыду, что я до сих пор не выявил причину надвигающейся кончины Байдай.
