– Чем активнее ведут себя врачи и больные, тем осторожнее с ними лучше держаться. Все мы находимся в беспрецедентной опасности. Все мы умрем. – Межбровье девушки блистало цветом распустившейся розы.
– Ну, допустим.
– Братец Ян, все очень просто. Наша биомедицина умудрилась преобразовать человека. Мы уже давно не те люди, которые существовали первоначально. Мы – мутанты. Превращение плиопитека в человека было громадным прыжком эволюции. Но этот виток прогресса меркнет по сравнению с тем, что творится с нами сейчас. Что мы представляем собой? Никто нам не скажет, к какой разновидности существ нас можно отнести. Приходится задумываться о том, в какой геологической эпохе мы живем. После плейстоценовой эпохи и голоценовой эпохи наступила антропоценовая эпоха. Человек разумный занялся земледелием и добычей горных пород. Эти виды деятельности достигли такой степени развития, что температура на Земле начала расти, разрушился озоновый слой, повысился уровень моря, а сами моря и океаны окислились. От того возникли всевозможные новые заболевания. Тогда и появились больницы, предназначенные для переустройства человечества. По окончании антропоцена наступила эпоха медицины, время самых масштабных изменений за всю историю нашей планеты. Как обозначить это время, даже главные специалисты не могут придумать. Надо садиться и переписывать с чистого листа все наши теории об истории, обществе, политике, экономике и жизни. Братец Ян, тебе же кровь уже отмыли. И у тебя на теле скоро появятся новые наросты, ответвления и корешки. Ты и сам себя не признаешь. А потом ты перестанешь узнавать мир вокруг себя. Больница, конечно, строит амбициозные планы, но уразуметь, а тем более одолеть новые реалии ей не под силу.
Фигурка Байдай все норовила ускользнуть от моего взгляда, будто слова девушки были для меня дурманом. Только напрягая зрение, мне удавалось разглядеть, что она тарабанила, как пулемет. При этом в речах Байдай не чувствовалось сочувствия к моему положению, лишь изумление по поводу того, что я сокрушаюсь о предстоящем исчезновении созданий того вида, к которому девушка себя не причисляла. У больных, которые лечились достаточно долго, исчезало всякое сознание собственной и чужой индивидуальности. Было чувство, что на подсознательном уровне Байдай ощущала себя врачом. А может быть, она даже уверовала, что понимает наш мир получше врачей. Возможно, девушка считала себя богиней? И все же от нее исходил плотный сыроватый аромат смерти. Я начинал тревожиться за нашу безопасность.
По логике Байдай напрашивался вывод: эпоха человечества уже завершилась. Пять тысяч лет миновали в одно мгновение, и натуральных людей уже и не осталось. И в первую очередь последствия этого ложились бременем на больницу. Если на лечение не поступают больные, то больница утрачивает и материальную базу, и стимул для развития. При этом самое странное во всем этом было то, что больница сама и способствовала тому, чтобы человечества не стало. А когда больницы не станет, то по цепной реакции настанет конец и всему нашему миру. Вот она, фармацевтическая диалектика, в этом заключается вся философия медфармпанков.
Меня как-то не особо волновало то, продолжит ли свое существование или сгинет больница. Я был скорее поглощен созерцанием ран и имплантов на теле Байдай. Будучи пациентом со стажем, девушка производила впечатление нечистоплотности и рискованности. Поэтому она в дополнение к проницательности и оригинальному мышлению культивировала в себе красоту, чтобы воздействовать на сердце человека как можно более прямолинейно. Лишь сильным напряжением воли мне удавалось не дать моему телу разразиться непрошеными реакциями.
Тут мы дошли до микробиологической операционной. Здесь сновало много врачей и роботов. Найдя укромное место, мы тайком заглянули внутрь. Унылая мина на лице Байдай вдруг сменилась живым интересом, в котором тем не менее ощущалось томление затяжной скуки.
В дверях микробиологической операционной было развешено несколько плакатов в стилистике аниме. На одном из них был запечатлен британец Александр Флеминг, который открыл пенициллин и получил за это Нобелевскую премию. Рядом с ученым был нарисован череп, призванный изображать извечное существование смертельных болезней и недопустимость вторжения в лечение их посторонних лиц.
Предки людей жили под открытым небом и не имели доступа к такими вещам, как пенициллин. В те времена между человеком и естественной средой обитания происходил активный обмен бактериями. Люди вынужденно уживались с бактериями.
