Мне в голову закралась нехорошая мысль: а не проверяет ли она меня все это время на вшивость? Что у нее на уме? Может, она вообще сговорилась с врачами? Не срежиссированы ли ею эти тщательно проработанные мизансцены? И вот миновал очередной раунд испытаний? Опыт подсказывал мне, что пациентам в больнице не следовало быть чрезмерно доверчивыми. Каждый норовил докопаться до сути окружающих, понять, какими хворями страдают товарищи по болезни, и предугадать, когда настанет смертный час для соседей по палате, чтобы вовремя успеть перехватить высвободившиеся средства исцеления.
Тело мое уже делало все на автомате, не давая мне что-либо предпринять. Следуя за Байдай, оно покинуло микробиологическую операционную, оставляя позади нас всю предшествующую интерлюдию, не сказать что веселую, но опьяняюще занимательную. Изнеможденные, мы пошли прочь. От всех разговоров про мировые войны во мне возросло ощущение неотложности момента. Ушел Рокфеллер, пришел Бетьюн. Вот так история решительно меняет направление. Но я не был уверен, действительно ли случилось все то, что я только что пережил. Наша прогулка и беседа с докторами прошли сильным ливнем, не оставив и следа. А все разглагольствования по поводу человеческого рока казались прямо выдранными из кошмарного сна. С другой стороны, мне стали чуть больше понятны устремления врачей. «Группа новой жизни» полагала, что без участия пациентов вся их афера пойдет насмарку. Вот потому Царек горы и предложил нам с Байдай осмотреть операционную. Предполагалось, что больные и врачи помирятся, объединятся, заживут по-нормальному и установят некий паритет. Но дальше-то что? Что следовало из всех этих полунамеков?
Дорогу к моргу мы так и не отыскали, зато наткнулись на склад отходов у реанимации. Здесь было свалено в одну кучу множество черных мусорных пакетов, от которых исходил густой, едкий дух, сразу вызывавший рвотные позывы. Фекалии, опарыши, мокроты, моча, кровь, пробы, обрубки животных тканей смешались воедино. Чьи это были отходы? Больных? Или врачей? Распознать не представлялось возможным. При входе в такое помещение дыхание сразу перехватывает, а вот центральная нервная система немедленно вскидывается и приходит в движение. Байдай чуть ли не прыгала от радости при виде такой находки. В комнате было узенькое окошечко овальной формы. Через него открывался вид на наш садик, лежавший посреди сыроватой пучины, подобно тому, как Андромеда висит в туманных далях. Вольер с высоты походил на блестящий ноготок, яркую звездочку, до которой надо было лететь несколько сотен тысяч световых лет. За стенами больницы уже сгустились сумерки. В плотно стелющейся по земле мгле порхали животные, походившие на птиц. Но нельзя было понять, были ли это павлины, которые нам все не попадались на глаза. То возникающие, то затихающие переклички птах переворачивали все внутри. Может, это пациенты закатили праздник, забыв позвать нас? Эта мысль расстраивала. Еще послышался чей-то робкий плач. Мы дернулись и кинулись бежать со склада отходов. Только миновав несколько отделений, мы обнаружили, что плач исходил от больного, уже успевшего испустить дух. Снова пациент умирает, а не врач. Байдай выглядела разочарованной. Я же, напротив, вздохнул с облегчением.
– Идите, лучше посмотрите на распущенные хвосты павлинов. Эти красивые птахи любят чистоту. Среди отходов их не заприметишь.
Слова прозвучали раскатами грома. Доктор Хуаюэ стоял у нас за спиной со скрещенными на груди руками и дружелюбно рассматривал нас. Врач, как всегда румяный и воодушевленный, держался невозмутимо. Походил он на героя древнегреческих мифов, которые никогда не демонстрируют, что смерть им страшна. Колени мои тотчас же обмякли. Запинаясь, я попробовал что-то сказать в наше оправдание, но слова не шли с языка. Показалось, будто Хуаюэ намекал, что отходы, особенно в сравнении со статными павлинами, – это мы, вверенные в их распоряжение больные.
Всякая болезнь неизбежно оборачивается отвратительным срамом. Когда существуешь в нечистотах, то и война желанной будет, и смерти будешь рукоплескать.
Доктор Хуаюэ, которому довелось препарировать огромное множество трупов, был просто обязан понимать эту простую истину. Красота современной медицины, так будоражащая человеческие души, открывает себя взору слой за слоем, пока скальпель все глубже погружается во внутренние органы.
Странно… Хуаюэ был тем еще панком, но не сидел в лаборатории, поджидая изничтожения генов. Почему? Похоже, что-то отделяло его от Царька горы, Скрипачки и Художника. Они находились с ним по разные стороны баррикад. Возможно, он был представителем той «высшей прослойки целителей», о которой говорил Художник?
