– Я пробовала от них чего-то допытаться. Обращалась к доктору Хуаюэ. Но кто будет разговаривать с больными о таких вещах? Врачи все как один корчат благосклонность и ведут речи за здравие. Скажут они тебе что-то простенькое на своем птичьем языке, приласкают тебя, дадут наставления. Но слишком уж укоренилась граница, отделяющая целителей от исцеляемых. Много воды утекло, и в глазах обычных людей отношения между врачом и пациентом давно закрепились. Может быть, это не отношения богов и обычных людей. Но по самой меньшей мере это отношения властителей и подданных, старших и младших. В таких условиях речи о том, чтобы погружаться в глубокие материи, и быть не может. Медицинская наука развилась до такой высоченной точки, что врачи и больные уже не находятся в общем измерении. Врачи заведомо знают, что больные ошибаются, и спорить с ними о том, что правда, а что заблуждения, они не собираются. К чему тратить время и силы? Врачам и больным не дано понять, убедить хоть в чем-то и даже просто взаимодействовать друг с другом.
Я обратил внимание, что даже на уровне языка между врачами и больными отсутствовал паритет. Пока доктора твердили о физиологии, тирозинкиназных ингибиторах, трехмерной радиотерапии, генетических рисках и многом другом в этом роде, больные рассуждали о вещах другого порядка: как подобрать более бюджетный аналог препарата, нужно ли вручать красный конвертик не только хирургу, но и радиотерапевту, с кем надо быть знакомым, чтобы записаться на прием к специалисту, и так далее. Медсестры разделяли больных на отдельные классы: пациенты общеуходовые, пациенты эмоционально нестабильные, пациенты, способные самостоятельно передвигаться, сваливающиеся с коек пациенты и многие другие. Пациенты же выделяли такие категории медсестер, как медсестры «укол с первого раза», медсестры добрые и недобрые, медсестры юные и преклонных лет, медсестры красивые и заурядной внешности, медсестры работящие и забывчивые.
– Они все время скрывают от нас что-то, – проговорила Байдай.
– Ты о том, что нам сказали в операционной?
– Многое осталось за скобками.
Девушка явно была не в себе. Она цеплялась за мою руку, словно я, будучи относительно свежебольным, мог ей сообщить что-то новенькое и помочь выполнить задуманное. Только этим и объяснялась ее готовность оберегать меня в ответ. Должен был настать день, когда связывавшие нас отношения достигли бы конечной точки и девушка покинула бы меня.
Я остро ощущал, что Байдай внутри себя хранила накопленные за двадцать пять лет огорчения и жажду большего. После девяти тысяч с лишним дней одинокого существования в больничной палате девушка более не могла смиренно сносить свою долю. Если врачи бессмертны, то она была обязана умереть. Если волки сыты, то овцы просто не могут быть целы.
После визита в микробиологическую операционную изменения затронули и наши настроения, и наши чувства. На носу же был конец света. Надвигалась беспрецедентная катастрофа. Конечно, наше сознание не требовало от нас, чтобы мы попытались воспрепятствовать неумолимо надвигающейся беде (да и сомнительно, что мы что-то могли предпринять в этом отношении). Просто было бы страшно обидно, если до наступления Судного дня мы так и не разузнали бы, от чего, собственно, дохнут врачи.
Наслаждение от соприкосновения с Байдай лишало меня понимания, куда стоило направить наши стопы. И позади, и впереди нас открывались неопределенные перспективы. Я дозволил терзаниям прорваться наружу:
– Знал я одну девушку. Она мне была даже дочерью. Чуть младше тебя. Увязалась за врачом, стала ему помощницей, выучилась на медсестру-стюардессу.
– Помощницей? Летной медсестрой? Говори уж прямо: легла она под врача, как наложница. Больница запрещает больным иметь семьи. Зато врачи себе не отказывают в интрижках на стороне! Лишняя привилегия бессмертных. – Байдай посмотрела на меня настороженно, будто увидела во мне совершенно чужого ей человека.
– Так что, тот доктор мне теперь зятем приходится? – Мое лицо горело.
– А ты сам что думаешь? – Она словно выжидала, что я скажу дальше.
– Я… тоже так думаю. – Я смутился. – Но здесь возникает еще один парадокс. Гены же мне подлатали. В теории я уже совсем не тот я, которым был раньше. Дочь мне уже и не дочь вовсе, а значит, и врач мне тот никоим образом зятем быть не может. Вот так, наверно, и получается. Даже если нам выдастся встретиться, то возникнет крайне неловкая ситуация, и мы не признаем друг друга. Даже открыть рот будет как-то неудобно. Значит, эти отношения с недочерью мне, наверно, и ни к чему пока.
В такой решающий момент, когда смешанные, не поддающиеся описанию чувства захлестнули меня, я все-таки дал слабину. Байдай разочарованно отвела взгляд. Ее рука обмякла в моей. Кровь, было хлынувшая в голову, резко затормозила. Я еще сильнее впал в панику.
