Некоторые еще поговаривали, что боль позволяла осознавать всю опасность наступления со стороны «продавцов воздуха». Мучения принуждали держать активную оборону, что обеспечивало сохранность «Общества государственного оздоровления».
Я постепенно уверился, что в обязанности врачей входило напоминание пациентам через ежеминутные болезненные ощущения простого посыла: помните, вы больны, а больного нужно лечить; лечение позволяет поддерживать мучительное существование и ничего сверх этого.
Как здесь не вспомнить сюжет о том, как Хуэйнян – будущий шестой и последний патриарх чань-буддизма – прибыл в обитель Восточной горы, где наставник Хунжэнь доверял ему лишь подметать полы и стряпать еду.
Так я возвращался к мысли: «Если я не сойду за больным в преисподнюю, то кто же это сделает?» Или по-нашенски, по-простому: «Я клянусь не становиться Буддой, пока преисподняя не опустеет». Да, эти слова обращены скорее к таким одержимым личностям, как Хуэйнян и Хунжэнь, – гикам на религиозной почве. Врачи были едины в деле созерцательности. А я так безнадежно отстал, что мне оставалось лишь буравить взором их спины.
Чем дальше, тем больше мне претили попытки обеспечить самому себе спасение посредством тела Чжулинь. Это была дорога в черную бездну.
Доктор Хуаюэ прибывал на обход каждый день в сопровождении врачей-стажеров и врачей-практикантов, вопреки широкому распространению в медицине технологий видеосвязи и смарт-устройств. Хуаюэ по-прежнему устраивал всем личный осмотр. Доктор проявлял похвальную настойчивость в работе, веруя, что общение напрямую, близкая дистанция и зрительный контакт с больными будут при любых обстоятельствах необходимы вплоть до того дня, пока медицинские роботы полностью не заменят врачей.
– Как мы сегодня? – Хуаюэ опрашивал нас всегда с теплотой горячего источника. В длинном халате – пологе, протянувшемся меж Небес и Земли, – он походил на первосвященника.
Я открыл рот, но не раздалось ни одного слова. Врач протянул руку и выдернул у меня из-под головы подушку. Я сразу лег плашмя. Дыхание мое заметно участилось.
Хуаюэ распорядился, чтобы один из практикантов пощупал мне живот. От боли во мне прорезался звук. Хуаюэ поинтересовался:
– Как думаете, о чем свидетельствуют симптомы?
Молодые врачи пошептались друг с дружкой, но единого мнения так и не достигли.
– Может, увеличим дозу морфина? – предположил один из стажеров.
В голове у меня возникла мольба: есть что-то еще, помимо болеутоляющего?
Хуаюэ заметил:
– Причины боли у человека крайне сложны. Тело человеческое – как черный ящик. Самое важное – четко проследить ход болезни. Однако, боюсь, сколько бы ни надрывали пупки сотрудники стационара, иногда бывает крайне проблематично поставить диагноз. Эмпирическая медицина, доказательная медицина, даже таргетированная медицина имеют определенные пределы. Медицина – безбрежный океан, в котором нет ни конца ни края.
– Но, наверно, в этом и состоит главный вызов, – заявил один из практикантов.
– И радость врачевания, – огласил один из стажеров.
– Я вообще никогда не выпишусь? – проговорил я с трудом. Никто не упоминал приближающуюся скорую гибель человечества.
– Не впадайте в уныние. Подозреваю, источник вашей боли как раз заключается в неверии в способность врачей ее унять. Может быть, вы даже вбили себе в голову, что это мы сфабриковали вашу боль. От того нарастает тревога, а боль усиливается. Это неправильные мысли. Надо верить в больницу и во врачей. Давайте-ка мы вам пропишем участие в какой-нибудь из наших вечеринок. Прислушивайтесь к предписаниям врачей, не занимайтесь самолечением. Мы вам не просто так предлагаем заместительную терапию. На то есть основания. Самое страшное для нас – вы можете утратить веру и стать пленником иллюзий. Тогда ваша болезнь станет неизлечимой. – В словах доктора звучало заботливое предостережение.
Иногда мне и самому казалось, что боль, может быть, я сам себе нафантазировал. Она превосходила по мощи все прочие препятствия и самым непосредственным образом воздействовала мне на мозг. Ни предписанные лекарственные препараты, ни генетическая инженерия, ни взаимное лечение с особами противоположного пола не возымели действия над моими иллюзиями. Впрочем, а могло ли быть по-другому?
Нет, нет, это не могла быть иллюзия. В равной мере страдание не было «срежиссировано» по общему замыслу моих работодателей, сотрудников гостиницы и докторов больницы, чтобы вынудить меня поддаться искушению поступить на лечение. Нет, мучение мое казалось чем-то врожденным, изначально укоренившемся в моем теле, напоминающем ежеминутно о своем присутствии, подсказывающем мне, что жизнь есть томление на медленном огне. Боль казалась искусным демоном, умело уворачивающимся от любых целебных мер.
Если изъясняться точнее, то создавалось впечатление, словно какая-то внешняя сила проникла внутрь меня и оставила после себя «болевое устройство», которое достаточно было дистанционно врубить, чтобы я начал корчиться.
