Я сразу почувствовал себя скверно. Развернулся, чтобы бежать, но наткнулся на преградившего путь человечка. По виду он был вылитый братишка Тао. Я остолбенел, хотел было протянуть к нему руки, но тот отмахнулся от меня. Мальчик тоже не улыбался, а строго приказал:
– Соблюдайте очередь. Вас вызовут. – Испуганный, я пристроился в конец потока людей.
Не знаю, сколько прошло времени, но наконец и я оказался перед старцем-целителем необыкновенного вида. Рядом с ним стояла дамочка, очень сильно походившая на Чжулинь. Жива. Лицо мое охватил жар. Я будто очнулся – то ли к счастью, то ли к несчастью – посреди морга. Я позвал девушку, но сам не услышал звука своего голоса. Чжулинь спокойно наблюдала за мной. Она была непоколебима, как скала. Ее оставила девичья легкомысленность. Держалась дама степенно и сдержанно, не выдавая себя ни взглядом, ни жестом. Словно бы я давно уже находился в ее полной власти.
Рядом с Чжулинь стояли доктор Хуаюэ и напоминавший «зятя» врач. Тоже живой. А точнее, каким-то образом воскресший. Его щечки-виноградинки морщились от загадочной усмешки. Вся троица была облачена в халаты. В их чертах читалось высокомерие, которое наблюдаешь у выставленных в центральной части витрины магазина манекенов. За их спинами виднелся портрет некоего человека. Это была фотография Джона Рокфеллера. Изображение было подписано известным афоризмом филантропа:
«ТОЛЬКО ВКЛАД В ОБЩЕСТВО ИСКОРЕНЯЕТ КОРЫСТЬ В НАШИХ СЕРДЦАХ И ВЫСВОБОЖДАЕТ ВЕЛИЧИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДУШИ».
– Что это такое? – спросил я Духа. Моя собственная душа от страха покинула тело и рассеялась как дым. Не заставит же меня Дух снова убивать людей?
– С-с-странно. Я тоже запутался. Такого быть не может. Неужели нашу лазейку уже залатали? – Дух произнес это с дрожью в голосе. Он скукожился и устремился поглубже в меня, как страус, прячущий голову от опасности.
– Даже не думай, – мрачно предупредил я. – Бегством делу не поможешь.
Дух отозвался с лукавой уклончивостью:
– Кхм… Есть одно дело, о котором я тебе не успел рассказать. Здоровый Космос… Это всего лишь догадки. Я слышал, как Потусторонний пациент тайком ото всех размышлял о том, не будет ли и новый Космос очередной фантасмагорией, творением изворотливого больного Космоса, крючком, на который ловятся разумные существа. По одной весьма пессимистичной теории, лучшего Космоса, который мы себе воображаем, не существует. Все особо хвастливые Космосы еще в момент рождения пошли трещинами. Не бывает Космоса без врожденных изъянов. Все вселенные вынуждены по жизни подправлять и лечить себя. А потому вся жизнь – сплошная трагедия. Нельзя примирить жизнь со смертью. Всякий Космос в конечном счете приходит к тому, что обращается в больницу. И здесь неважно, существует ли у Космоса создатель и кем является этот творец. Так просто заведено. В этом Космос – такой же, как мы. У него нет свободы воли. Почему так вышло? Это задачка без решения, над которой все ломают голову. У меня есть опасения, что Потусторонний пациент и Космос оба вследствие болезни впали в невежество и самобичевание. Тяжко жить, а выблевать из себя всю эту мерзость не получается.
– А что ж ты раньше мне не сказал? Почему держал меня в неведении? – разъяренно бросил я.
– Не хотел, чтобы ты вконец разуверился. – Дух говорил обтекаемо. – Если не попробовать, то разве узнаешь, чему можно верить? Даже если надежда на благой исход составляет всего одну десятитысячную долю процента. Скверно все складывается в Космосе, который не в состоянии оправиться от хронического недуга и ожидает предначертанную ему смерть. Даже если Космос от нас не избавится, то не следовать же за ним в могилу? А удастся побег или нет – зависит от воли Небес. Походу, я потерпел поражение в борьбе с больницей за тебя. Прости, виноват я и перед тобой, и перед Потусторонним пациентом. Но я сделал все, что мог.
– Не все, – холодно отозвался я, бросая взгляд на Чжулинь и «зятька». В мыслях окончательно закрепилась будто высеченная в граните мысль: «финал – начало».
Дух помолчал и наконец вздохнул.
– Да, твоя правда, не все. Потусторонний пациент на деле знает, что бежать невозможно, но слишком уж помешался на идее побега и возвел ее в целое искусство бунтарства. Ему это в радость, всего себя посвятил этому занятию, вкладывается в него по полной. Погнался он за красотой формы, а не практичностью содержания. И потонул в этом. Позабыл, что хотел высвободиться.
После таких слов меня осенило: в жизни смысла нет. Истязавший одновременно и людей, и самого себя Космос утопал в абсурде. Положение наше было безысходно жалким. Однако в тот же миг во мне зародилась и надежда. Если Потусторонний пациент запамятовал про побег, то разве это не значило, что возможность бегства все-таки имелась?
Но мое время подошло к концу. Напоследок я сказал Духу:
