Одно было понятно: «промывка крови» была началом гораздо более продолжительного процесса. Весь отведенный остаток жизни больным предстояло оставаться в стенах обширного больничного комплекса и откорректированными новыми телами продолжать лечение по непрерывно получаемым новым распоряжениям сверху. Причем лечение это было многоплановое, пожизненное, с целью дальнейшей трансформации всей жизни и переустройства как человеческого существования, так и социальных связей. В такой ситуации явление смерти оказывается вплетено в усложненный процесс неопределенных преобразований и трансформаций.
Нам явно предстояло очередное большое свершение, сравнимое с Великим походом[22].
Тяжелая задачка – из этого жестко упорядоченного, но в то же время пестрящего всевозможными явлениями процесса вникнуть в причины смерти. Все вокруг активно разыгрывали воодушевленное погружение в новые реалии.
Временами Байдай выборочно повествовала о прошлом. Похоже, тем самым она хотела закрепить мою уверенность в собственных силах и по возможности отвадить меня от мыслей, что я могу что-то упустить. Впрочем, если бы она не делилась со мной, то ей самой, скорее всего, было бы неспокойно на душе. Я старался из ее рассказов выудить какие-то элементарные сведения по поводу состояния ее здоровья.
Байдай начала:
– Даже до того, как я была зачата, медицина уже проникла в матку моей матери и устроила там бурную деятельность. Когда я была еще только зиготой, у меня диагностировали ужасающие проблемы со здоровьем. Такие недуги называют «исходными болезнями». Потом эксперты взяли пробу хориона. Маме во влагалище вставили трубочку из углеродного волокна, чтобы собрать небольшое количество клеток из плода. Обнаружили патологию на уровне хромосом. Я прошла первый раунд генной терапии прямо в утробе. Мне не исполнилось и десяти недель. Я еще не сознавала, что существую, а врачи уже поколдовали с генетическим материалом и починили те гены, которые сочли дефектными. Не знаю, сколько маме пришлось за это выложить денег, но точно немало. Мне устроили тотальное лечение, меня, кажется, всю перебрали вдоль и поперек, чтобы ликвидировать наследственные заболевания. Мама забеременела в достаточно солидном возрасте. Врачи предположили, что мне грозит синдром Дауна. У меня в 21-й паре хромосом обнаружилась лишняя хромосома. Ее убрали. Меня можно назвать человеком, собранным под заказ. Но даже человеку, сделанному на заказ, не дано избежать пребывания в больнице. Меня из утробы мамы сразу доставили в больничную палату. И так я здесь и живу.
– Понятно, пожизненное лечение. – Про себя же я подумал, что ключевой момент в этой истории – какие из благоприобретенных тяжких заболеваний, которыми страдала девушка, могли привести к ее кончине. И было ли что-то еще, помимо того, что Байдай уже упомянула.
– Научившись соображать, я сначала тоже была в недоумении. Чисто теоретически, болезни возникают из сочетания наследуемых генов и условий существования. Вот почему врачи часто говорят, что «патрон заряжают генами, а внешняя среда лишь нажимает на спусковой крючок». Но если мне еще в бытность зиготой сделали идеальные гены, то, по идее, среде не с чем было бы работать. А она все-таки нашла, что подпортить, – заявила девушка с вызовом в голосе.
Я оглядел наших товарищей по болезни, которых всякие недуги терзали до того состояния, когда наступление кончины считалось за милосердие. И еще я вспомнил неутихающие волны стонов в амбулаторном отделении и боль в животе, от которой не находилась панацея. Одним словом – парадокс на парадоксе.
– Да, гены всем выправили, но количество больных все равно не уменьшается, – откликнулся я, – все складывается не так, как утверждалось в голограмме.
– А потом я поняла. Клетки внутри человека продолжают делиться и распадаться, и от того случаются новые мутации, которые даже компьютер предсказать не может. Три миллиарда спаренных оснований удается упорядочить, но только в 2 процентах из них можно подредактировать гены, а генов у нас двадцать тысяч с лишним. Оставшиеся 98 процентов спаренных соединений – терра инкогнита, с которой все совершенно неясно. И еще: окружающая нас среда становится все более злокачественной, все более страшной. И это сильно все усложняет. – Байдай анализировала ситуацию с хирургической точностью, которая свойственна больным со стажем.
– Чем больше мы прогрессируем, тем в более неприятных условиях живем. – Я об этом судил по собственному болезненному опыту.
