– Но, говорят, есть куда более грозная опасность. – Байдай так взволновалась, что брызгала слюной. Последние оковы слетели. – Братец Ян, слыхал что-нибудь про популярный в последнее время синдром Рихтера? Он унес тысячи жизней.
– Неужто «продавцы воздуха» тому виной? – Я предположил, что Байдай снова подкидывает мне наводку по причинам смерти.
Сразу припомнилось: японский поэт Сюдзи Тэраяма заявлял, будто женщины имеют склонность прикидываться трупами. А все потому, что женщин во все времена считались лучшими находками для шпионов, ведь они никакую тайну удержать не могут. Вот и приходится дамам изображать бездыханные тельца. Может, Байдай и разыгрывала передо мной смерть, подавая мне нужные сигналы? И какая тогда роль уготована в этом спектакле мне, мужчине? Опарыша на мертвом теле?
Возможно, вот она – первопричина моей боли.
Адам же как-то во сне тоже ощутил боль в районе живота.
– Ох, как же так? Куда делось мое ребро? – воскликнул он.
Тут первого человека позвал по имени сладкий голосок. Адам повернулся и увидел перед собой хорошенькую особу.
– А ты кто? – поинтересовался, превозмогая боль, Адам.
– Твое потерянное ребро.
– Шутки шутишь? – прикрикнул на визитершу Адам. – Как звать тебя?
– Ева.
Я невольно дотронулся до брюха. Место касания сразу пронзила острая боль.
Байдай же продолжала вещать:
– Современные больницы организованы по принципам ведомств национальной безопасности. Больница – передовая линия гособороны. У докторов есть свои инсайды, которые им позволяют приходить к неожиданным выводам. Не веришь? Вообще болезнь становится затянутым во времени динамическим процессом, мишенью, которую надо постоянно отслеживать на поле боя. Проживет человек лишний день – а в нем все равно сидит зараза. У меня проблемы и с мочеточником, и с влагалищем, и со спинным мозгом. Плюс синдром дефицита внимания и гиперактивность. Не у мамы я этих генов понабралась?
– Сколько бы мы не бежали от наших недугов, болезни все равно нагонят нас. Наше тело для болезни или болезнь для нашего тела – неизгладимое клеймо на воспоминаниях. Или просто затирание всей нашей памяти. И кажется, даже если мы вылечимся, память к нам не вернется, – сокрушенно заявил я.
– Ты меня совсем не понял, – заметила Байдай. В ее словах звучала досада, что данный ей в моем лице исходный материал все никак не хотел из железа обратиться в сталь. – В конечном счете болеть – это наша судьба. И это очень круто, в духе нашего времени. И чем опаснее наша болезнь, тем больше внимания на нас будут обращать в больнице. Только терминальных больных пускают на вечеринки. Так что лечение наше будет идти без остановки, возобновляясь вновь и вновь, сопровождая нас до конца наших дней. А то, о чем бы врачи писали научные статьи и за что бы получали повышение по службе? Человеческая жизнь – комплекс лечебных процедур. А значит, пожизненное лечение – это проверка больного на силу веры. Только те, кто искренне верят в больницу и во врачей, смогут здесь спокойно и в безопасности провести всю жизнь. Нам оказан огромный почет! Плюс как бы мы с тобой по-другому сошлись? Благодари за нашу встречу «продавцов воздуха». Ха-ха, ха-ха!
Смех ее воссиял, как корона на солнце, но радостной ее улыбку никак нельзя было назвать. Страстными, безапелляционными речами девушка будто хотела заполнить бреши в собственном существовании. При этом теоретически нескладные доводы обнажали быстротечный сокровенный баланс с чувствами, порывами и нервной энергией Байдай. Боюсь, что она сама не распознала бы это. Потоки слов можно было назвать непроизвольным рефлексом организма на хронические болезни и затянувшееся стационарное лечение. Про себя я эту склонность называл «произвольным импульсом на ускорение течения болезни», то есть, проще говоря, неистребимым пристрастием докапываться до корней всего, что было связано с собственным недугом. А какой больной может удержаться от соблазна больше узнать об истоках недомогания?
