Кузьме Андреевичу было некогда определять, какое-такое ядро и почему оно катит навстречу. И что бы вы думали? Видимо желая показать былой навык, он что есть силы всадил ногой по шару. И тут мы увидели не танец Ковбоя, а настоящую пляску святого Витта. Мы бросились на помощь, и вскоре на какой-то попутной машине Кузьму Андреевича отвезли в травмпункт. Что он говорил в наш адрес – неизвестно. Недаром говорят: сердце забывчиво, а тело заплывчато. Мы же хотели, но не смогли его предупредить. Больше всех разозлился на нас Колька Дьячков. Он даже перестал пускать нас в дом, где с гипсом на ноге лежал Кузьма Андреевич. Колька был постарше нас и на наши уличные забавы смотрел свысока.
– Ну что, псы троекуровские, покалечили человека? – сказал он выходя на улицу. – За такие дела головы отрывают.
В голосе Дьячкова появились милицейские нотки. Таким тоном обычно разговаривал участковый Леня, когда на мотоцикле с проверками приезжал к нам на улицу. Мы тоскливо помалкивали: а что, несмотря даже на несовершеннолетний возраст, возьмут и упекут. Но Колька был отходчивым парнем – у него-то ноги были целы.
– Кузьма вас не хочет видеть, – сказал он, когда мы попросились проведать Кузьму Андреевича. – Друзья нашлись. Лучше берите тяпки и прополите огород.
– Наверняка посчитал, сколько выступлений пропустит Ковбой из-за травмы, – съехидничал наш вратарь Валера Ножнин. – У Кольки вместо мозгов – счеты.
Кузьма Андреевич не затаил на нас обиду, более того, после своего выздоровления предложил нам сброситься и купить футбольный мяч. И сам сделал первый взнос. Он дал нам красненькую десятку. Его жест мы оценили в полноценную чекушку, помня, что в мылзаводском магазине бутылка «Московской» стоила двадцать один двадцать.
– Чтобы не портили ноги ни себе, ни людям, – сказал Кузя. – А за огород спасибо.
После его взноса все приобрело особый смысл. Мы тоже понесли свои затертые медные пятаки и другую мелочь. Кузя старался быть в курсе, как идет пополнение кассы. Бывало, услышав на свой вопрос наше красноречивое молчание, тут же запустит руку в карман и, достав смятую трешку, повертит ее между пальцами, мол, дал бы больше, но сегодня на мели, и сунет бумажку нашему казначею Олегу Оводневу. Затем, уже из другого кармана, достанет горсть слипшихся от долгого лежания конфет. Наши не привыкшие к подобной щедрости ребячьи сердца вздрагивали. Обычно мы довольствовались только что сорванной морковкой, а тут – на тебе, прилетела настоящая «Ласточка».
– Я ведь тоже, давно, играл в хорошей московской команде, – объяснял свой жест Кузьма Андреевич. – Зимой в хоккей, летом в футбол. Вот, например, что писали обо мне в заводской многотиражке, когда мы их команду разделали под орех:
Мы подозревали, что стихи о себе, любимом, были написаны самим Кузьмой, и дипломатично помалкивали.
– А чего не пошли дальше? Может быть, стали бы как Бобров.
– Помешала травма, порвал мениск, – вздыхал Кузьма Андреевич и улыбаясь добавлял: – Как говорится, был бы конь хороший у ковбоя.
Конфеты были с белой сладкой начинкой внутри. Они тут же были поделены по справедливости – каждому по одной. Осталась лишняя. Я бы мог воспользоваться правом капитана и взять ее себе. Но не взял. После недолгих препирательств конфету отдали самому младшему – Саше Иманову. Свою я сунул в карман для младшей сестры.
«Божья коровка, полети на небо, принеси нам хлеба», – тоненьким голоском, бывало, пела моя младшая сестренка. Хлеб приносила не божья коровка, а мама, и мы сметали его в считанные минуты. Теплее на душе и в желудке становилось летом, когда в огороде подрастали морковка и лук. Зеленый лук с хлебом и солью – казалось, нет ничего вкуснее на свете!
Я смотрел на Кузьму Андреевича и думал, смогу ли я когда-нибудь вот так же раздавать конфеты и сорить деньгами. Наш уличный бандит Карнач, бывало, играя в чику, после выигрыша бросал нам на драку-собаку медь. Кузьма Андреевич не бросал, он давал деньги, и делал это, как настоящий ковбой. Три рубля немного – всего три похода в кино. Но и этих у нас не было. Кожаный футбольный мяч стоил дорого – сто тридцать рублей. Можно было купить кирзовый, который через неделю превращался в тряпку. Но нам непременно хотелось кожаный.
Вскоре касса заметно прибавила, мы стали сдавать старьевщику кости, разные тряпки и металлолом. Самый большой взнос получился, когда мы перепилили бревна бакенщику, дом которого стоял на Ангаре. Тот отсчитал нам аж двадцать пять рублей. Потом предложил нам ловить бревна на Иркуте, которые уплывали с лесозавода. За каждое бревно – рубль.
