— Так… — Краска залила мое лицо, выдавая мысли о скорой свадьбе. — В общем-то, ни о чем. Как ты думаешь, откуда взялись эти страшные призраки?
— Понятия не имею. Раньше никто о них не слышал. Но жрецы говорят, что знают, как избавиться от этой напасти. Они выберут достойных и волею Залмоксиса сделают их Охотницами, истребляющими эти порождения тьмы. Странно, но воевать с призраками могут только девушки. Мне этого не понять. Разве женщины способны соперничать с мужчинами в таком важном деле?
— Жрецы Залмоксиса мудрее нас. А если бы истребителем призраков мог стать юноша, ты бы хотел оказаться на его месте, Алученте?
— Не знаю. Мой отец был гончаром, и дед, и прадед. Мне нравится работать с глиной. Когда по твоей воле из бесформенного куска получается красивый кувшин, это по-настоящему здорово. А Охотницы всю жизнь будут гоняться за призраками и никогда не станут счастливыми. Кстати, Меда, расскажи-ка: что задумала твоя сестрица?
Он нахмурился, сразу стал серьезней и взрослее. Я знала, что Алученте имел в виду, но не хотела обсуждать эту тему, а потому только пожала плечами и, подхватив корзину с бельем, пошла по тропе.
— Меда! — Он догнал меня, схватил за руку. — Расскажи, что замышляет Роместа!
— Ей пришло в голову, что мы прекрасно подходим на роль Охотниц. Она хочет, чтобы мы участвовали в испытаниях. Ну как тебе ее идея?
— Во время праздников юноши соревнуются в стрельбе из лука и верховой езде, почему бы и девушкам не испытать себя? А если вы с Роместой победите, вы станете Охотницами?
— Наверное…
Честно сказать, такая мысль просто не приходила мне в голову. Я не чувствовала себя готовой к подвигам, хотела жить как все. Иное дело — Роместа. С ней всегда что-нибудь было не слава богу. То она отказала богатому жениху, и из этого получился настоящий скандал, то всерьез обсуждала, как бы ей тайно пробраться в Рим и убить императора, который приходил с войной на нашу землю. Короче, родители мечтали как можно скорее выдать Роместу замуж и тем самым избавиться от всех забот. Идея участвовать в испытаниях принадлежала сестре, которая была старше меня на полтора года и всегда верховодила в наших играх и развлечениях. Мне как-то даже и в голову не пришло, что в этот раз я просто могу не согласиться с ней.
— Если ты превратишься в Охотницу, Меда, то уже никогда не станешь моей женой. Или тебе все равно?
— Конечно же нет, Алученте.
— Тогда скажи Роместе, что не будешь участвовать в испытаниях.
Его сильные пальцы до боли сжали мои плечи. Корзина выпала из рук. Он легко, как пушинку, приподнял меня, поставил на камень, посмотрел прямо в глаза:
— Я люблю тебя, Меда, и никому не позволю вставать между нами, даже твоей сестре. Я люблю тебя, и ты будешь моей. Слышишь?
— Я тоже люблю тебя, Алученте.
И снова мне стало страшно, совсем как тогда, когда возникла за спиной черная тень. Зрачки Алученте были черны как ночь и казались бездонными дырами, за которыми начиналось царство вечного мрака. Это была дорога, по которой приходили в наш мир зловещие призраки… Только что я сказала, будто люблю Алученте, но на самом деле я боялась его. Он мог убить, совершить любое безумство, лишь бы добиться своего. Он не привык отступать.
— Все будет хорошо, Алученте. По правде сказать, мы вряд ли пройдем эти испытания, наверняка они слишком трудные.
Наконец-то мне удалось выскользнуть из его цепких рук! Подхватив корзину, я побежала по каменистой тропе.
— Роместа может делать все, что угодно, но ты, Меда, принадлежишь только мне! — донеслось вслед.
Солнце палило все сильнее, сияя в зените. Говорят, именно в этот час черные тени обладают наивысшей силой…
В голове был сплошной туман, сквозь который, как лучи солнца, пробивались удивительно яркие воспоминания. Яркие и, между прочим, совершенно невероятные. Кто бы мог подумать, что в первой своей жизни человек, которого теперь мы называли Художником, любил меня, а я, кажется, отвечала ему взаимностью! Но удивляться долго не пришлось, сознание вновь заполнил туман, а когда он рассеялся окончательно, стало ясно, что я выбрала не самое подходящее время для экскурсий в прошлое.
Меня раздражал какой-то металлический предмет, врезавшийся в запястье и не позволявший свободно двигать левой рукой, а также тусклое неровное освещение. Постепенно отдельные ощущения стали складываться в общую картину — выяснилось, что я сидела у замшелой стены, прикованная наручниками к ввинченному в нее кольцу. Мрачное помещение без окон и, как мне показалось, без дверей освещал только маленький огарок свечи, прилепленный прямо к камням. Обстановочка была настолько дикой, что я подумала о новом приступе воспоминаний, но, увы, ошиблась — неприятности происходили в жизни Яны Акулиничевой, то есть, проще говоря, — в моей собственной.
