Бодро докладываю начальнику, что сопровождение завтрашнего мероприятия полоностью подготовлено. Уточняю, не против ли он, чтобы вел все завтра мой зам, попутно спрашиваю, нет ли у него вопросов к досье, которое я собрал на его контрагента…
В общем, убалтываю его так, что он и не понимает, что меня завтра не увидит…
А ведь не увидит…
Потому что стою я сейчас на светофоре ровно у того рыболовецкого магазина, где утром цветных опарышей рассматривал. Только еду я в обратном направлении. Пошло все к черту! Внутри все кишки в пружину свернулись. Марийка чуть не плачет. А она одна! Совершенно одна! И какая-то мразь еще ее прессовать вздумала! Уж я сделаю из него опарыша! Сволочь такая! Пусть и не надеется уйти целым… Сейчас, Марий… Тут осталось-то буквально десять километров…
.
Я даже боюсь теперь входную дверь закрыть… Мне все что-то мерещится…
Сил нет.
Глупость какая-то…
Все свои покупки распаковала, по столу разложила… Ну сделаю деду Вите мазь… Может, до него еще кумушки с новостями не дошли. Лежит старик, прикованный к своему дивану…
Оно ж, конечно, к врачу бы. Но ты пойди деревенских заставь съездить. Мои мази им ближе. А я стараюсь, чтобы они были и по заветам бабушки, и по рецептам современной медицины…
Итак… Что у нас тут из аптеки… Еще надо горчицу и гусиного жира… Гусиного, обязательно. Он вонючий, жуть какой. Хуже только курдюк. А у нас же в народных рецептах как… Чем противнее, тем действеннее!
Так…
А жир у нас в сарае…
Да…
Я такую гадость в доме не держу.
Блин…
Ну ладно.
Накидываю на плечи платок…
Фонарик брать не буду, банка сразу справа на стеллаже стоит.
Спускаюсь с крыльца, кидаю обеспокоенный взгляд на калитку…
Никого. Ну и славно.
Надо будет все-таки пса завести.
Толкаю дверь в свой сарайчик, тянусь к верхней полке и…
Бах!
Ой…
Нет! Стоп! Как?
Мамочки!
Дверь захлопнулась! Как? Это невозможно! Там же упор! И крючок! И…
Толкаю.
Нет. Ни в какую!
Еще!
– Кто-нибудь! – колочу со всей дури. – Откройте! – ору, срывая горло. – Кто-нибудь! Помогите! Помогите! – медленно оседаю по стенке, прижав к себе злополучную банку. – Кто-нибудь, – всхлипываю. – Я боюсь темноты…
– Кто-нибудь!
Я уже задыхаюсь, колочу по двери руками, аж содрала кожу на ладонях.
– Помогите!
В сарае есть пара отдушин. У меня туда разве что голова пролезет. И свет не подведен! Бабуле было не нужно, а мне пока дорого…
– На помощь! – мои крики все больше похожи на всхлипы, по щекам текут слезы.
Андрей говорил… Говорил… Что эта гадость у меня в кухне не случайно. И слухи обо мне распустили не случайно… А сейчас. Тут… Я…
– Помогите!!! – кричу из последних сил и…
Дверь распахивается!
– Марийка!
Андрей!
Я просто падаю к нему в объятья!
– Марья, Мария! – он гладит меня по волосам, по спине, прижимает к себе. – Ну что ты… Все хорошо, я тут, я с тобой!
– А-андрей! – сжимаю его рубашку, утыкаюсь носом в его грудь.
– Ну что ты, маленькая… Испугалась? Все хорошо! – воркует надо мной он и вдруг…
Подхватывает меня на руки!
– Ты что, с ума сошел? Поставь немедленно! – дергаюсь я.
– В дом тебя отнести хотел, – он замирает. – Ты дрожишь вся. А что? Что-то в сарае взять надо?
– Не надо! Я вешу… – и тут я запинаюсь. – Много!
– Вот дурочка, – куда-то в сторону усмехается он, чуть подкидывает меня, перехватывая, и идет к крыльцу.
Меня на руках не носили… А вот восемнадцать лет и не носили. Как раз Андрей последний раз и поднимал… Я тогда в речку упала… Ногу подвернула… А он нес меня домой почти километр. И… И даже не смотрел на все то, что было отлично видно под намокшим платьем.
– Я потом твою поясницу лечить не буду! – рычу, хотя вся уже покраснела от смущения.
– А что-нибудь другое полечишь? – игриво спрашивает меня он, занося в кухню. – Ну… – захлопывает дверь. – Чайник твой больше не бегает? – набирает в кране воды, ставит на огонь, оборачивается. – Рассказывай, что произошло?
– Да ничего, – хмурюсь.
Я только что билась в истерике, расцарапывая руки в кровь, но тут, в уютной светлой кухне, все мои переживания кажутся глупыми и надуманными.
– Просто мне в сарай надо было, а дверь закрылась, и… – развожу руками, обиженно шмыгая. – А я темноты боюсь…
– А у тебя фонаря нет? – вырывает меня из раздумий спокойный голос Андрея.
– Что? – не сразу понимаю.
– Фонарь есть?!
– А! Да! Есть! – подхватываю со стула свою шаль, кутаюсь, пытаясь спрятаться от всего на свете. – Но там банка с жиром с краю стоит, я и не взяла, когда пошла.
– Мне дай! – Андрей упирает руки в бока.
– Кого? – совершенно не понимаю, чего он от меня хочет.
– Фонарь! – Соколовский смотрит на меня, вскинув бровь. – Я на служебной машине. В ней нет нормальной снаряги. А я хочу дверь осмотреть, пока кто-нибудь сообразительный улики не подчистил.
– А… А! – поднимаюсь, и тут до меня доходит. – Улики?! – замираю, онемев.
– Марьяш, – Андрей подходит, берет меня за руки.
Его пальцы тут же ложатся на ободранную кожу моих ладошек. Хмурится, поворачивает их, ругается сквозь зубы…
– Так… Тут надо промыть и…
– Уж тут я сама разберусь, что надо, – выдергиваю руки из его теплых больших ладоней.