– В смысле? – замираю. – А там… В армии… Мне Митька тогда сказал…
И я замолкаю, понимая, что у меня не было никаких доказательств. Никогда. Только слова старшего брата. А самому Андрейке я даже не позвонила. Гордая была. Сидела ревела месяца два подряд.
– Марийка, – глухим напряженным голосом спрашивает Андрей, – что тебе сказал Митька?
.
Я следователем много лет отработал. Лучшим в своем районе был. Я знаю, когда люди врут, а когда нет.
Я физически чувствую, как у них потеют ладони и дрожат поджилки, я вижу, как у них бегает взгляд, и как они то и дело облизывают пересохшие губы… А еще голос. Всегда меняется голос.
Так вот.
У Марийки он сейчас не поменялся.
Ни на тон…
Ошарашенные распахнутые глаза, дрожащие губы, сжатые до побелевших костяшек кулачки…
Нервничает. Готова кричать и драться, но не врет.
– Митька сказал, что ты женился, – еле слышно лепечет она, – и не вернешься больше никогда в нашу дыру… Что ты себе столичную девку нашел, а я… – она рвано вздыхает. – А я могу быть свободна!
У меня все ухает куда-то вниз…
Это как же?
Это зачем?
Что за идиотизм?
Я? Женился?
– И ты поэтому пошла во все тяжкие? – спрашиваю, скривившись.
– Я? – она чуть не задыхается от гнева. – Куда пошла?!
– Не, тебе ж сказали, что можешь быть свободна… – я вдруг понимаю, что тут тоже мне сейчас встретятся сюрпризы.
– Да я ждала тебя, идиота, после того еще два года! – орет она, хлестанув стол полотенцем. – Школа да моя каморка! Больше ничего не видела! Вот, кстати, спасибо тебе, – кивает она резко. – Я ж только потому и поступила, что училась как оголтелая! Все перечитала и по химии, и по биологии! Лишь бы о тебе не думать!
Она, кажется, сейчас задохнется от негодования, а у меня холодеет все внутри.
– Повтори, Марь, – прошу ее тихо.
– Что тебе повторить? Что я ждала, пока ты из армии придешь, да еще два года после?
– Да, именно это, – выдавливаю из себя. – Потому что меня убедили, что ты в город укатила и принялась по клубам шляться. Что тебе родители за поступление заплатили, лишь бы ты с подмоченной репутацией в деревню не вернулась… Что…
Стискиваю зубы и понимаю, что все остальное произносить нет смысла…
Всю ту грязь, которую на меня вылил восемнадцать лет назад Митька, я помню дословно. Только, судя по Марьянкиному лицу, там нет ни грамм правды…
– Марь… – шепчу. – Прости меня, что поверил…
А она медленно оседает на ближний стул. И лицо у нее при этом такое бледное.
– Марийка, – кидаюсь к ней.
Да мало ли что у нее сейчас в душе творится?
Эти идиотские опарыши, дверь в сарае, еще и я со своими признаниями!
– Марийка! – приседаю перед ней, хватаю ее за руки.
– Андрюш… – у нее по щекам вдруг текут слезы. – Это что ж получается… Кто-то… – она всхлипывает. – А мы… – ее роскошная грудь вздрагивает. – Боже, Андрей, мне без тебя было так плохо-о… – не выдерживает моя маленькая и принимается по-настоящему скулить. – Андре-ей…
Прижимаю ее к себе, стискиваю, утыкаюсь носом в ее шею…
Марийка, моя Марийка… Девочка моя…
Ласковая, нежная, трепетная, озорная…
– Какие мы дураки… – шепчу.
– И поверили же! – воет она.
– Я так вообще, – стискиваю зубы, – вместо того, чтобы проверить, укатил куда подальше…
– Ты за что героя получил? – резко отстраняется она, чтобы смотреть мне в глаза. – Медаль-то боевая!
– Боевая, – улыбаюсь грустно.
– Андрей, – ее бровки собираются домиком, – дурак!
– Дурак, – киваю, провожу рукой по ее щеке, вытирая слезы.
– Андрюшка, – шепчет она, и её пальчики скользят по моему лицу, словно изучая.
А у меня от этого мурашки по коже…
Не те, от которых только о сексе думать можешь. Совсем другие. Смотрю на нее и чувствую, что весь мир переверну ради ее прикосновений! Что жизнь отдам, лишь бы она вот так всегда на меня смотрела. Хотя нет! Не отдам! На кого ж она тогда смотреть будет?!
– Мария, – встряхиваю волосами и…
Снова впиваюсь в ее губы.
Втягиваю в себя, вторгаюсь в нее языком, чуть прикусываю ее, дразнясь!
Моя!
Убью суку, ее братца!
А Марийка моя! Навсегда!
Никому не отдам! Ни к кому не уйду!
– Только моя, – шепчу вслух.
– Вот идиот! – также шепотом отвечает она.
А мне смешно!
Я поднимаюсь, тяну ее к себе!
– Да что ты делаешь?! – возмущается моя девочка, снова оказавшись у меня на руках.
– То, что должен был сделать восемнадцать лет назад! – рычу я решительно.
– И сел бы за растление малолетних! – дергается она. – Поставь, я же тяжелая!
Но мне все равно!
Я знаю, где в этом доме спальня!
– Ты не тяжелая, моя малышка, – опускаю ее на кровать. – Ты роскошная! Совершенно невероятная! Женственная, чувственная, – мои руки почти против моей воли скользят по ее мягким округлостям. – Умопомрачительная, – выдыхаю. – Ты – моя!
И я снова впиваюсь в ее губы. С твердым намерением наверстать упущенное за все эти восемнадцать лет!
Ее старая комната, подростковая кровать. Обожаю эту узкую односпалку, на которой можно поместиться только тесно прижавшись друг к другу!
К черту одежду, на пол покрывала!
Марийка!
Марья!
Боже, какая же ты невероятная! Какая же ты желанная!