– Согласно сообщению, – Эдвардс протянул Конвею распечатку радиограммы, – компьютер считает, что „душа“ – это просто „принцип жизни“.
О'Мара говорит, что программисты не хотели смущать машину религиозными и философскими понятиями, включая сюда и бессмертие души. Поэтому, по мнению компьютера, всё, что живет, имеет душу. Очевидно, лекари на Митболе вступают в прямую связь с „принципами жизни“ пациента.
– Вы думаете – лечение верой?
– Не знаю, доктор, – ответил Эдвардс. – Мне кажется, что здесь от вашего главного психолога проку мало. Ну, а если вы думаете, что я собираюсь вам помочь и снова дам вам мнемограмму Саррешана – поберегите голосовые связки.
Конвей был удивлен, насколько обычным выглядит Митбол с орбиты. И только на высоте десяти миль от поверхности планеты стали заметны медленные подергивания покрытого складками необъятного ковра из копошащихся на суше животных и неестественно спокойное море, похожее на густой суп. Только вдоль береговых линий наблюдалась особенно бурная активность. Здесь вода бурлила желто-зеленой пеной и кишела большими и малыми водными хищниками, яростно нападавшими на живущих на суше, а те, в свою очередь, не менее злобно накидывались на обитателей моря.
„Декарт“ опустился в двух милях от мирного участка побережья в центре района, помеченного ярко окрашенными буйками. Он был полностью скрыт облаками пара, поднявшимися при соприкосновении пламени с водой. Как только корма ушла под поверхность, тяга была уменьшена и корабль мягко опустился на песчаное морское дно. Вскипевшая от двигателей вода разошлась медленными волнами, а на корабль стали накатывать волны существ.
„В буквальном смысле“, – подумал Конвей.
Словно огромные влажные бублики, они выкатывались из зеленого водяного тумана к основанию корабля и начинали безостановочно кружить вокруг него. Они тяжеловесно огибали попадавшиеся на пути обломки скал и колючую растительность. Иногда, чтобы изменить направление, они принимали почти горизонтальное положение, но равномерное вращение всегда продолжалось, и существа держались друг от друга как можно дальше.
Конвей выждал некоторое время, чтобы дать Саррешану возможность спуститься по пандусу и должным образом встретиться со своими соплеменниками. Врач в легком скафандре, подобном тем, которые использовали в Госпитале в секторах для вододышащих. Это было сделано и для удобства, и для того, чтобы продемонстрировать местным жителям „необычную“ форму своего тела. Он шагнул с края пандуса и стал медленно опускаться на дно моря. Через транслятор он слышал беседу Саррешана, разговоры важных лиц и наиболее громкие выкрики из окружающей толпы.
Опустившись на дно, Конвей сначала подумал, что на него нападают. Все находящиеся в окрестностях корабля существа старались прокатиться как можно ближе к нему, а, проезжая мимо, каждый что-то говорил. Микрофон скафандра доносил до него звуки, похожие на беспорядочное побулькивание, а транслятор в силу своей несовершенности повторял одну и ту же фразу:
„Добро пожаловать, чужестранец!“
В их искренности сомневаться не приходилось – в мире, где все было наперекосяк, тепло приема было прямо пропорционально необычности приветствуемого. Они едва ли не сами просили задавать им вопросы.
Первым делом он обнаружил, что в его профессиональных услугах здесь не нуждаются.
Это было общество, члены которого никогда не прекращали движение по „городам“ и вокруг них. На Митболе не было жилых кварталов – „города“ представляли собой просто-напросто приспособления для производства, обучения или исследований. После работы „бублик“ высвобождался из сбруи на механически вращаемой раме и укатывал куда-нибудь по дну моря в поисках пищи, развлечений или странной компании.
Они никогда не спали, не вступали в физический контакт, кроме контактов, связанных с продолжением рода, тут не было ни высоких зданий, ни мест для захоронения.
Когда какое-нибудь из существ из-за возраста, опасного происшествия, столкновения с хищником или острым ядовитым растением останавливалось, никто не обращал на него внимания. Из-за выделения газов при разложении тканей внутри тела оно вскоре после смерти всплывало на поверхность, где его съедали птицы и рыбы.
Конвей беседовал с несколькими существами, слишком старыми, чтобы кататься самостоятельно. Их вращали в индивидуальных устройствах и кормили искусственным путем. Он так и не понял до конца, был ли это эксперимент или старики представляли для общества какую-то ценность. Но эти работы по гериатрии и оказание помощи при трудных родах оставались единственными видами оказания медицинской помощи, которые он до сих пор встретил.
