– Речь о газете? – Ей нужно было знать, ведь она думала об этом всю неделю. Хватит ли у них средств на жизнь? Ей всегда казалось, что денег у них достаточно, но что, если она ошибалась?
– Не только. Нужно решить, что делать с домом, обсудить кое-какие нюансы. У вашего отца были вложения… Должен вас предупредить, сэр Хикам считает, что вам следует все продать и переехать жить в Англию, но об этом мы можем поговорить позже. – Бен не хотел ее расстраивать, но лицо Эдвины вдруг вспыхнуло, глаза гневно сверкнули.
– А при чем тут мой дядя? Разве он мой опекун? – Она даже ужаснулась такой возможности, но Бен покачал головой, успокаивая девушку.
– Нет, по завещанию вашей мамы опекуншей назначена ее сестра Элизабет, но лишь пока вам не исполнится двадцать один год.
– Слава богу! – Эдвина улыбнулась. – До этого события осталось три недели, как-нибудь доживу. Надеюсь, мне не придется продавать газету?
Бен покачал головой.
– Может, когда-нибудь и возникнет такая необходимость, но сейчас там отличные ребята, так что газета обеспечит вам доход. Потом, через несколько лет или ею займется Филипп, или вам придется ее продать. А может, сама попробуешь, а, Эдвина?
Оба рассмеялись: только этого ей не хватало.
– Мы можем поговорить обо всем на следующей неделе, однако я могу сказать вам прямо сейчас, что никуда не поеду и ничего продавать не буду. Пусть все останется так, как есть… ради детей.
– Ты взваливаешь на себя непосильную ношу.
– Пусть так. – Помрачнев, Эдвина направилась к двери. – Я постараюсь, чтобы все оставалось так, как было при маме и папе.
Бен не сомневался, что Эдвина настроена серьезно. Ее решимость заслуживала восхищения, но справится ли она? Воспитывать пятерых детей и без того непростая задача для двадцатилетней девушки, но Бен знал, что она унаследовала отцовский ум и доброе сердце и упорство матери. Она найдет применение этим качествам, чего бы ей это ни стоило. Может, она и права… Может, и справится…
Эдвина со вздохом закрыла за ним дверь и огляделась. Сразу видно, что в доме давно никто не жил: ни цветов в вазах, ни радостных голосов, ни дуновений свежего воздуха. Похоже, ей предстоит потрудиться, но сначала нужно пойти взглянуть, что делают дети. Она слышала, что двое младших на кухне с миссис Барнс, а на втором этаже братья о чем-то спорят. Алексис в комнате не было, что неудивительно. Миновав собственную спальню, Эдвина медленно поднялась наверх, в залитые солнцем комнаты, где некогда жили ее родители.
Путь этот дался ей нелегко. Она понимала, что родителей там нет. Наверху было совершенно нечем дышать, словно многие месяцы там не открывали окна, но светило солнце и открывался чудесный вид на Восточную бухту.
– Алексис? – тихо позвала Эдвина, не сомневаясь, что сестра где-то здесь. – Дорогая, пойдем вниз… нам всем без тебя плохо.
Она понимала, что бедной девочке сейчас еще хуже. Эдвина знала, где искать сестру. Ее сердце сжалось, когда она вошла в обитую розовым атласом мамину гардеробную. Аккуратные ряды флакончиков с духами, шляпки на полках… Многочисленные пары туфелек, которые мама больше никогда не наденет. Эдвина избегала на них смотреть. На глаза опять навернулись слезы. Как не хотелось ей сюда приходить! Но нужно же было отыскать Алексис.
– Лекси? Выходи, малышка… пойдем вниз. – Тишина, лишь безжалостное солнце да аромат маминых духов. – Алексис!
Эдвина осеклась, наконец увидев сестру. Сжимая любимую куклу, та сидела в мамином шкафу и беззвучно рыдала, вдыхая знакомый запах духов. Совсем одна, в солнечный майский день. Эдвина опустилась на колени, обхватила ладонями личико малышки и принялась целовать мокрые от слез щечки.
– Я люблю тебя, дорогая… Я очень тебя люблю… Может быть, не так, как любила мама, но я с тобой, Алексис, поверь!
Эдвина едва могла говорить: сладкий аромат маминых духов, исходивший от одежды в шкафу, проникал ей в душу, навевая мучительные воспоминания. Было невыносимо сознавать, что они здесь, а мамы больше нет. По другую сторону коридора она видела гардеробную отца и аккуратно развешанные на плечиках костюмы. И впервые в жизни им с Алексис вдруг показалось, что они здесь чужие.
– Я хочу к маме, – заплакала девочка, прижимаясь к Эдвине.
– И я тоже, родная, я тоже… – заплакала Эдвина, покрывая поцелуями личико сестры. – Но она ушла… ее больше нет… а я с тобой. Обещаю, что никогда тебя не покину…
– Она тоже обещала… а сама ушла.
– Она не хотела… так вышло. Тут уж ничего не поделаешь.
Разве? Эдвина гнала от себя мысли об этом страшном дне с того самого момента, как сама покинула «Титаник». Почему мать отказалась садиться в шлюпку с ней и остальными детьми? Или потом, когда думала, что Алексис в шлюпке со старшей дочерью? Шлюпки отправлялись одна за другой… она могла сесть в одну из них, но предпочла остаться на тонущем корабле вместе с мужем. Филипп ей сказал, что мать сама приняла это решение… Как она могла так поступить с ними: с Алексис, Тедди, Фанни и мальчиками? Эдвина вдруг с ужасом осознала, что гневается на мать, но не признаваться же в этом бедной Алексис!
