Я спросил у Майкла, можно ли мне взять с собой девочек, и он счел это отличной идеей – невзирая на то, что именно тут мы со Стефани проводили наши «незаконные ночи». А еще он напомнил мне, что Стефани была тут поистине счастлива, поэтому хотел, чтобы ее дочери увидели Хитвуд-Холл.
Я паркую машину, и девочки выскакивают наружу. Эви вприпрыжку бежит на крыльцо, Аделаида ковыляет следом, для верности держа меня за руку. У двери меня встречает Эврил, которая бросила свою стойку и меня обнимает. Она не слишком изменилась с того дня, когда я познакомился со Стефани. Ее длинное каре поседело, но она носит все те же очки в красной оправе по моде пятидесятых. Повернувшись к девочкам, она говорит, мол, они похожи на мать. Я смотрю на них – сходство действительно невозможно не заметить. Обе они стоят навытяжку – точь-в-точь маленькие солдатики. Как всегда организованная, Эбони одела их обеих сегодня в комбинезоны. Они выглядят пугающе очаровательными. У обоих светлые, как у Стефани, волосы, но чуть-чуть вьются.
Мы минут пять болтаем с Эврил, и она рассказывает, что они решили сделать в память о Стеф, – очень мило с их стороны. Ей понравилось бы.
Когда мы выходим наружу, сквозь тучи пробивается солнце. Когда его лучи заливают окрестные холмы, эффект всегда грандиозный. Чувствуешь себя таким маленьким и незначительным, что, полагаю, соответствует действительности. Когда мы спускаемся на лужайку, я отпускаю детей побегать. Эви с быстротой молнии бросается прочь. Аделаида сперва ковыляет, потом набирает скорость, как это бывает с детьми, когда они разгоняются так, что уже не могут остановиться. С радостными криками они бегут к дереву. Само дерево год от года не менялось. Я понятия не имею, способны ли вообще меняться деревья. Но дерево старое, с раскидистыми ветвями и грубой корой. Его крона пестрит оранжевыми и красными листьями. Внушительные сучья неподвижны, ветки раскачиваются на ветру, а ствол прочно врос корнями в землю.
Я вижу обращенную к Хитвуд-Холлу скамью под ним. Эта самая скамья стоит тут уже больше десяти лет. На этой самой скамье мы сидели со Стефани той холодной октябрьской ночью и разговаривали.
Той ночью, когда я в нее влюбился.
Дети бегут прямиком к дереву, запрыгивают на скамейку и с восторгом начинают болтать ногами. Скамейку недавно почистили, обработали пемзой. Теперь у ее массивных ножек и подлокотников цвет темнее, почти как у дуба. А середину спинки теперь гордо занимает последнее дополнение.
Маленькая золотая дощечка прикреплена крошечными золотистыми винтами. На ней выгравировано:
«В память о Стефани, встретившей свою судьбу на дороге, которой пойдешь, чтобы ее избежать».
Словно бы всего неделя прошла с той ночи. Как могло случиться, что ее не стало? Я сажусь на скамью между девочками, притягиваю их к себе и крепко обнимаю.
– Это мамина скамья, Джейми? – спрашивает Эви.
– Да, – отвечаю я. – Мы когда-то здесь сидели, это было одно из ее любимых мест.
– Я по ней скучаю, – говорит Эви, пряча голову мне под мышку.
Я делаю глубокий вдох, стараясь не разрыдаться при детях.
– Знаю, милая, – говорю я. – Я тоже по ней скучаю. Она вас очень любила, вы же знаете.
– А теперь мне можно конфет?
Со смехом я достаю из кармана угощение, которое ей привез. Без тени промедления она сует сладости в рот.
– Пойдемте, хочу еще кое-что вам показать. – Взяв обеих девочек за руки, я возвращаюсь с ними к Хитвуд-Холлу.
– Мне нравится тетя наверху! – говорит Аделаида, жадно поедая конфеты. – Она красивая, совсем как мама!
– Вот уж точно, – говорю я, глядя на венчающую фонтан девушку, которую я столько раз видел за эти годы.
Она все еще там, дует в рог или еще какой-то диковинный музыкальный инструмент, поглощена танцем, полна радости. Аделаида ходит вокруг фонтана, бросает в неподвижную воду камешки, которые приземляются с бульканьем. Ей так нравится звук, что она хихикает, а это, в свою очередь, заставляет рассмеяться меня.
– Ваша мама любила этот фонтан. На самом деле тут мы и познакомились, – говорю я тем же тоном, каким рассказывал бы сказку группе малышей в детском саду.
– Ты ей сказал, что она красивая? – смеется Аделаида.
– Вроде того. – Я тоже смеюсь. О, невинность ребенка! Боже, как же мне жаль, что я этого не сделал.
Внезапно раздается бульканье. Скрипы и скрежеты пугают бедную Аделаиду, и, подбежав ко мне, она обнимает ручонками мою ногу.
– Что это за шум, Джейми? – спрашивает Эви.
Я смотрю на фонтан, который как будто со скрипом оживает: под действием насоса вырывается несколько струек, а несколько секунд спустя в небо взмывает мощная струя, разбивается и падает тройным каскадом с уступов.
Это невероятно красиво. Девочки визжат от восторга, когда брызги падают на их запрокинутые мордашки.
За те десять лет, когда мы приезжали, фонтан никогда, ни единого раза не включали. Я слышу позади себя цокот каблуков и, обернувшись, вижу, что ко мне идет Эврил.
– Она вечно спрашивала «Почему вы никогда не включаете чертов фонтан?!» – Эврил смеется. – Поэтому мы решили его включить. Ради вас и девочек.
Я благодарно ее обнимаю.
