Похороны. Холодный сентябрьский день. Ночью я сплю по полчаса урывками. Все должно быть как надо. Стефани похоронят на одном кладбище с ее мамой, Элейн, она сама так захотела. Майкл и Эбони просили меня сказать что-нибудь на похоронах. Я долго думал, прежде чем согласиться, не потому, что я не хотел, а потому, что сомневался, что выдержу, что не сорвусь и не разрыдаюсь. Что, если я все испорчу? Что, если скажу что-то невпопад? Мы со Стефани даже обсуждали такую возможность перед ее смертью. Вполне в ее духе, Стефани все обернула в шутку, сказав, мол, «послушай, если тебе неловко что-то говорить, просто нарисуй картинку и с ее помощью скажи то, что намеревался, – тебе это прекрасно удается!». Я пообещал так и сделать, потому что она этого хотела.
Еще мы обсуждали проблему девочек и стоит ли им идти на похороны: учитывая, что старшей шесть, а младшей четыре, мы решили, что они слишком малы, поэтому на день их отведут к друзьям семьи.
Утром в день похорон дом Майкла полон ярких цветов. Войти в него – все равно что очутиться в цветочных рядах воскресного рынка. Нежный аромат лепестков в сочетании с запахом свежесваренного кофе с кухни поистине прекрасен.
И замечательно все утро слушать истории про Стефани. Соболезнующие рассказывали, какой красивой и доброй она была, какое отличное у нее было чувство юмора, какая стойкость духа… Это и есть самое глупое в похоронах, верно? Только на них и можно узнать, как тебя любили и ценили. Но тогда уже слишком поздно, потому что ты… ну, в общем, ты мертв. Почему тебе не говорят такого, пока ты жив? Бессмыслица какая-то. Я слушаю, как друзья и родственники рассказывают истории из подростковых и университетских лет Стефани, и внутри у меня все сжимается от боли, что она не способна услышать, с какими теплотой и любовью к ней относились окружающие.
К тому времени, когда в 10.36 подъезжает катафалк, в доме тихо. Катафалк подползает по подъездной дорожке, как большой, черный блестящий жук. Это – сюрреалистический момент, который я никак не могу постичь: что в деревянном ящике в кузове этого автомобиля тело женщины, которую я люблю. Кофейного цвета гроб с блестящими золотыми накладками окружен целым морем цветов, все как один такие яркие…
Я не могу позволить себе сломаться. Только не сейчас.
Собирая сумку с ноутбуком, я бросаю взгляд в зеркало. Она хотела, чтобы на похороны я пошел в черной футболке поло и костюмном пиджаке. Я делаю глубокий вдох и говорю своему отражению: «Ты сможешь», а после выхожу из ее спальни и спускаюсь вниз.
Стефани хотела, чтобы на похоронах у нее сыграли «Никто не знает» «Пинк». Она сказала, эта песня утешала ее, когда она чувствовала себя несчастной. Она на полную громкость запускала ее в салоне автомобиля или на iPod. А еще Стеф сказала, что песня достаточно эпическая для похорон и что играть ее надо очень громко. Столько людей пришло… Друзья из школы, из университета, с работы, из деревни и окрестностей. Ее любили.
Стефани не была религиозной, поэтому не хотела ничего церковного. Просто короткая панихида в довольно современной часовне.
Я уже ходил вчера вечером в часовню, чтобы установить экран, поэтому сегодня мне нужно только включить и подсоединить ноутбук. На самом деле я даже рад, что поминальную речь поручили мне. Мост между смертью и похоронами – такая ужасная, сбивающая с толку, черная пустота. В такой момент нужно на чем-то сосредоточиться. Последние полторы недели я перелопачивал тысячи фотографий в библиотеке iTunes.
Все нужно сделать как следует.
Я встаю и, поднявшись на кафедру, обращаюсь к собравшимся. Тут, наверное, около сотни человек, и все смотрят на меня. Все ждут, чтобы я сказал о нашей девочке нечто глубокое, нечто невероятное, нечто удивительное.
Но с чего мне вообще начать?
Я думал, что буду нервничать, но нет. Горе так подавляюще, что поглощает любые другие чувства.
– Всем доброе утро, – говорю я в маленький микрофон. – Меня зовут Джейми. Не все тут меня знают, но меня попросили говорить от имени семьи.
Ко мне обращено море лиц. Я кладу обе руки на кафедру, чтобы обрести равновесие, мне нужно сосредоточиться, не то я сломаюсь.
– Когда Майкл попросил меня выступить, он сказал, чтобы я просто объяснил, чем была для нас Стефани, – говорю я, и голос у меня не срывается. – Простите, что подвел вас, Майкл, но невозможно выразить словами то, что она значила для нас… во всяком случае, для меня.
Кое-кто из собравшихся опускает голову, тянется за салфетками. Я уже принял сознательное решение не смотреть на Майкла и Эбони, пока говорю. Во всяком случае, не раньше, чем закончу.
– Что можно сказать об этой девушке? – задаю я риторический вопрос. – Я познакомился с ней много лет назад, когда она была совсем другим человеком. Едва я ее увидел, я понял, что она особенная.
Многие улыбаются, они знают, что это правда. В ней действительно было нечто особенное – нечто неосязаемое, но такое, каким обладают лишь немногие.
