На поляне, где до того лежала цепь офицерских стрелков, стояли клубы пыли. Орудия били картечью почти в упор, и их действие было очень заметно. Редкая цепь противника встала, чтобы переменить положение, но попала под меткий фланговый пулеметный огонь и вынуждена была снова лечь в траву, на прежнее место. Тогда Старкин приказал открыть по цепи как можно более частый орудийный огонь. Картечь, заряд за зарядом, взрывала поляну, и цепь офицеров не выдержала. Пошло беспорядочное бегство с поляны. Но мало кому удалось убежать за деревья. Пулемет батареи брал верную пристрелку и бил метко.
За ним вдогонку побежала двумя цепями рота партизанов, во главе с Большовым. Перестрелка на поляне утихла. Но еще слева, невидимая глазом цепь противника обстреливала тоже невидимую цепь прикрытия батареи. Старкин приказал пустить несколько шрапнельных снарядов в тыл к убегающему противнику. Оба орудия дали по шрапнельному выстрелу. Незаметные для глаза шрапнельные снаряды взвились высоко в воздух. На фоне солнечного, голубого неба, они высоко разрывались серыми дымчатыми облачками, поливая оттуда дождем большие участки леса.
— Вот такой свинцовый дождь, — сказал Старкин, с улыбкой показывая на дымчатые облачка, — что теперь сыплется с неба, не особенно должен им прийтись по вкусу.
— Сильное действие? — спросил Михеев.
— Нет. В лесу нет. Но деморализующее значение шрапнели велико. Ведь у них нет орудий. А это решает дело.
Ружейная стрельба перебросилась далеко в лес и затем заглохла.
Не прошло и часу, как обе половины отряда соединились возле партизанских лагерей. Все были радостны и опьянены первой победой. Перед строем партизанов Борин благодарил Старкина, артиллеристов и посланных за орудиями партизанов за проявленное мужество, упорство и умелость в бою.
Старкин принимал благодарность и кивал головою в сторону Михеева. Но тот совершенно отрицал свое участие в победоносных действиях артиллерийского взвода.
— Товарищи, — говорил Борин, — положение было настолько серьезным, что не прошло бы нескольких часов, как наш отряд вынужден был бы оставить позиции. Товарищи из отряда, посланные за батареей и батарейцы не только спасли положение, но и разгромили наседающего противника. Ура славным бойцам!
— Ура! — подхватили, главным образом, красноармейские стрелки.
Партизаны в массе еще не умели кричать «ура».
К вечеру выяснились результаты почти суточного боя. В штабе происходило собрание. Докладывал командир.
В отряде тяжело раненых 11 человек. Легко раненых — 30. Убитых 26 человек. Из красноармейцев батальона убитых двое, раненых нет. Из нападающих подобрано раненых пятеро. Убитых насчитывается 92 человека. В плен взят один офицер, казаков 6. В числе трофеев оказались: 6 пулеметов, 123 винтовки, 12 подвод с продовольствием, 10 двуколок с патронами, 16 верховых лошадей и 34 обозных повозки. В штабе все радовались удаче.
— А где председатель? — спросил Арон у командира, как только улеглась первая суматоха.
— Председатель? Он тяжело ранен в правую сторону груди во время боя. Наш батальонный фельдшер говорит, что не протянет и дня.
— Бедняга! Надо будет к нему пойти.
Собрание закрыли.
Федоров, Борин, Михеев, командир отряда и Арон пошли навестить умирающего председателя.
В большой землянке, куда они вошли, стоял коричневый полумрак. Воздух был отравлен острыми запахами лекарств. Больше десяти темных фигур то мучительно медленно, то горячечно быстро ворочались в соломе. Это были тяжело раненые партизаны. Многие из них находились при смерти, не стонали, не ворочались, а только по временам слабо хрипели. Усатая фигура в военном костюме, с красным крестом на руке, ходила в полумраке между ранеными, то наклоняясь к ним, то просто останавливаясь у изголовья. Рядом с ней ходил санитар, с двумя большими посудами в руках и несколькими полотенцами через плечо.
У входа в землянку все остановились. Командир на носках пошел вглубь и подошел к фельдшеру. Фельдшер быстро показал рукой в угол землянки у входного отверстия и больше не обращал внимания на командира. Командир подошел к выходу.
— Фельдшер говорит, что минуты председателя сочтены.
— Что у него? — спросил Михеев.
— Кровоизлияние внутри и Антонов огонь.
— Где он лежит?
— Вот, в этом углу.
Все они вошли в землянку и остановились.
— Э, да его, братцы, трудно узнать, — протянул Арон. — Ах, председатель, председатель!
Перед ними лежал неподвижно «председатель». Ноги и руки у него широко разбросались по соломе. Босые ноги иссиня-белые, как у покойника, точно окаменели, руки тоже. Одет он был в одни парусиновые штаны, запачканные струйками крови. Его туловище, без рубашки, было плотно забинтовано. Бинт был густо пропитан кровью. Голова, слегка приподнятая сзади, подбородком упиралась в грудь. Лицо серое, землистого цвета. Глаза и щеки глубоко ввалились и выпирали скулы. Нос еще больше заострился. Полураскрытый рот тяжело глотал воздух, входивший и выходивший из легких с большим шумом и свистом.
