В отчаянии окинул он взглядом незнакомые молодые лица в переднем ряду. На него смотрели с ожиданием. И тогда Фиолетов твердо проговорил:
— Товарищи, имеется такая резолюция: «Заслушав доклад о субботнике, мы постановляем посадить у школы яблони, а также у сельсовета…»
Резолюцию не отвергли. Считая руки, поднятые над партами, Фиолетов понял, почему Селин, вместо того чтобы спорить с ним о демократизме в комсомольской ячейке, послал его сделать доклад.
После этой первой речи минуло два года.
Со станции явился Фиолетов в Болшево с двумя связками книг, которым нехватило места на подводе. Рядом с ним шла жена с ребенком. Дорогой он остановился и долго разглядывал стройку.
— Пойдем, Паша, — торопила жена, — успеешь насмотреться.
Но Фиолетову хотелось в первые же часы приезда побывать на строительной площадке.
— Что это за гусь с книжками? — слышалось им вслед.
— Кажется, из новых, из тульчан.
Не оглядываясь на говорящих, Фиолетов шел дальше.
Вечером в клубе он произнес от лица тульчан приветственную речь болшевцам. Она была коротка, спокойна и отличалась строгой продуманностью.
— Парень хладнокровный, не то что наши пылкие ораторы, — заметил кто-то из болшевцев, когда Фиолетов сошел со сцены.
Фиолетов, услышав замечание, повернулся и ответил:
— Волноваться я не люблю.
К нему приблизился воспитатель Северов:
— Ты где хочешь работать?
Фиолетов знал столярное дело. Не задумываясь, он сказал:
— Встану к верстаку на лыжной фабрике.
Северов предложил:
— В последнее время ты ведь был в Тульской коммуне секретарем ячейки, может, и у нас по комсомольской части захочешь?
— Нет, — отказался Фиолетов, — руководить мне у вас рано, надо на производстве себя показать.
Говорил он так рассудительно и веско, будто за много дней вперед твердо определил свое поведение в Болшеве.
Его послали на лыжную. Болванка будущей лыжи попадала ему в руки толстой и грубой, с поднятым, как у лодки, носом. Обтачивая верхнюю галтель, Фиолетов всегда что-нибудь напевал. Соседи прислушивались, но каждая песня была для них новой, с незнакомыми словами.
— Что ты поешь, Павел? — спрашивали его.
— А это — свое, мои стихи, — тихо пояснял он, не бросая работу. — Вот, например, — и он речитативом произносил:
Стихи хвалили. Фиолетов не смущался, принимал похвалы как должное. Он рассказывал, что очень много стихов написал в Туле, а сочинять их начал еще в тюрьме.
— Стихи работать помогают, — добавлял он.
Местных стихотворцев ребята считали людьми не очень надежными. По наслышке их звали «богемой». Газета «На новом пути» однажды высказала коммунским поэтам такое пожелание:
С приходом Фиолетова, завоевавшего звание лучшего слесаря, стали говорить:
— Оказывается, поэты и работать умеют.
Однажды Фиолетов созвал активистов Гуляева, Накатникова, Каминского и в обычной своей манере — спокойно и веско — заявил:
— Второй год пятилетки идет…
— Вот новость, — ответили ему.
— А у нас и не пахнет соревнованием, — не смущаясь, закончил Фиолетов.
Активисты переглянулись. А Фиолетов достал из кармана бумажку:
— Вот я предлагаю договор заключить между лыжной и коньковым.
Договор прочитали, обсудили и решили заключить. Это был первый договор на соревнование в коммуне.
Вышло так, что Фиолетову пришлось выпускать бюллетень соревнования, руководить кружком политграмоты, помогать новичкам в лыжной. В конце концов никого не удивило, что после перевыборов Фиолетов стал секретарем комсомольской ячейки. После собрания к нему подошел Северов:
— Как же это ты, из столяров опять в секретари?
Фиолетов сдержанно улыбнулся:
— Большинство велело.
Вслед за соревнованием между лыжной и коньковым Эмиль Каминский и Гуляев, работавшие на обувной фабрике, объявили себя первыми ударниками.
Потом объявила себя ударной вся бригада Гуляева и Каминского — пятнадцать закройщиков. Бригада перевыполняла план. Гуляев и Каминский ходили гордые.
Слово «ударник» слышалось теперь всюду. Его повторяли на трикотажной, коньковом, лыжной, в школе, на кухне. Когда полировщик Емельянов с лыжной фабрики заявил, что не хочет быть ударником, его единогласно исключили из комсомола. Все партийные одобрили:
— Правильно сделали, что исключили.
