Вечером, после окончания работы на фабриках, он пришел на приемочную. Первым обсуждался вопрос о Шалавом. Председатель комиссии зачитал его заявление… Саша стоял и теребил в руках серую, слишком большую для его головы кепку. Ему нечего было сказать сверх того, что он написал в заявлении. Но вопросы сыпались со всех сторон. Он хотел сразу ответить на все, недоговаривал, глотал концы последних слов:
— Кто я!.. Ясно — паразит. Одно ваше товарищеское… И вообще. Честное слово! Поверьте еще раз! Докажу!.. Вот увидите!
— Докажешь? — перебил его член приемочной комиссии, токарь седьмого разряда Дима Смирнов. — А если за твоей спиной есть которые еще ни разу в коммуне не были? Только мечтают. А ты вот опять только место займешь?
— Да я! Эх! Не сам я! Нутро, нутро!
— У нас у всех нутро ремонтировать надо, — сказал председатель комиссии, мастер цеха Георгий Бутырин. — Только одни сразу честно идут на это, а другие рассчитывают как-нибудь без ремонта — на скорость оборота госспирт — коммуна! И так прогниют, что и ремонтировать невозможно! Ты, брат, тоже, ох, какой гнилой!
— А ты разве не был такой же? — обиженно ответил Шалавый председателю, бывшему своему корешку.
— Кто у тебя был тогда прикрепленный? — спросил Бутырин после раздумья.
— Не было никого… Слаб был и в жизнь натуральную плюнул.
— Ты плюнул, а нам — коллективу — отвечать досталось. Ты думаешь что? Там о каждом человеке помнят, каждым интересуются. Краснеть за тебя пришлось, — горячо говорила девушка, только на днях выдвинутая женским собранием в члены приемочной комиссии.
— Ну, смотри, Саша! Я твой характер знаю… Из-за твоего характера сколько мы с тобой горя еще в прежнее время имели. Смотри же, опять здесь не наделай чего, — сказал Бутырин. — Можешь итти, — добавил он.
— Ну, а как же — слово товарищеское?
— Иди, иди, на собрании услышишь.
Следующей проходила комиссию девушка.
Как обычно, первые вопросы задавал председатель:
— Настоящая фамилия?
— Бубенчикова… Серафима.
— Сколько лет?
— Восемнадцать.
— Чем до прихода занималась?
Серафима скользнула лукавым взглядом по лицам членов приемочной комиссии и, слегка покачиваясь из стороны в сторону и улыбаясь, сказала:
— Воровала.
— Кто тебя выучил?
— Подружка с Усачевки и Петька Гриб. Он у вас в коммуне. Уже несколько месяцев. Они все здесь за дверями.
— Родные у тебя есть?
— Мать.
— Где она?
— Должно быть, живет где-нибудь.
— Где?
— Не знаю. Она меня восьми лет из поселка в городской детдом отдала. Там мне было плохо, я ушла, в кочегарке на станции у деда два года жила. А потом в хлебные края с ним уехала и там… с деревенскими ребятами в горелки играла. А когда возвращались оттуда, дед мой дорогой помер… Ну, потом на вокзале околачивалась, в женских уборных, уборщица была знакомая — Наташа. Я у ней сумки с деньгами прятала. А по вечерам к ней в комнату гости ходили, там я с Петькой схлестнулась. Он меня на Усачевку свел, там тоже такие были. Ну и все…
— А кто тебе про коммуну рассказывал?
— Никто… Петька. Он меня с Усачевки привез и заявление это писал.
— Что же он тебе все-таки о коммуне рассказывал? — интересовалась выдвиженка.
— Что? Я, говорит, Сима, кроме тебя никого не любил. Всех посторонних людей боялся и ненавидел. А теперь ко всем доверие чувствую. Даже деньги, говорит, свои имею. И прячу их от греха. Потому они честно заработаны. Я теперь, говорит, каждой честной копейке цену знаю…
— Правильно он сказал? — спросил третий, молчаливый; член комиссии, парень с голубыми глазами.
— Правильно. По себе сознаю. Как украдешь, никакой цены деньгам не чувствуешь.
— Дорогие, значит, для Петьки деньги стали, это хорошо, — сказал Бутырин. — Скажи нам, Сима, что ты можешь делать?
— Я? Петь могу.
— А еще?
— Еще… еще… шить…
— Когда же ты шить научилась? — поинтересовалась выдвиженка.
— Шить я научилась, когда с дедушкой в хлебные края ездила. А в коммуне Петька обещал на работу устроить.
— А куда бы ты хотела пойти?
— К Петьке. Я с ним хочу.
— С ним нельзя… Он кочегаром в большой котельной. Там тебе тяжело будет.
— Нет, я хочу к нему…
— А если мы пошлем тебя на трикотажную к машине?
Сима опустила голову и задумалась. Ее золотые волосы завитушками свисали на лоб, щеки горели. Она попрежнему покачивалась из стороны в сторону. Из приоткрытой двери высунулось чумазое лицо Петьки. Сима увидала его.
— Ну, как же, пойдешь к машине? — спросил еще раз Бутырин.
— Ладно, пойду! — И Сима почти бегом рванулась к дверям.
Кнопку тесно окружили товарищи. Советы, пожелания и поучения не помещались в его голове. Он не помнил, как очутился перед столом, за которым сидели ребята — в большинстве знакомые ему по домзакам и «воле». Он поражался их перемене. Так ли разговаривали они когда-то в пивных, в шалманах, в камере? Он не знал, что рассказывать, как держать себя. Выручил Сергей Петрович. Он вошел в комнату и прямо направился к Кнопке.
