– Пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста!
Она не осмеливалась громко кричать – ведь могли прийти люди и все увидеть. Сцепив зубы, она била сжатыми кулачками по его большому лицу, царапала его, а он все крепче прижимался своими влажными толстыми губами к ее рту. Силы вдруг покинули ее, она почувствовала себя словно во сне. Коленом он раздвинул ее ноги.
Когда все кончилось, она даже не плакала – не осмеливалась. А он, рыдая, ходил взад и вперед по комнате. Она встала, поправила смятое платье.
Он подошел, встряхнул ее за плечи.
– Смотри мне, если только проговоришься, я убью тебя, ты, проклятое отродье… Кровь идет?
Она отрицательно покачала головой. У рукомойника он вымыл лицо.
– Ничего не мог с собой поделать. Я ведь не святой… В последнее время постоянно нахожусь под таким стрессом…
Маджи услыхала скрип ступенек. Это по лестнице поднималась Эгнис. Она тяжело дышала за дверью, пытаясь нащупать ручку.
– Что, черт возьми, здесь происходит? – спросила она, входя в комнату.
Она все еще задыхалась от быстрой ходьбы.
– Эгнис, пришлось побранить твоего ребенка, – сказал Фрэнк трагическим тоном. – Я вернулся домой смертельно уставший – и что я вижу? Она читает этот грязный журнальчик! Нет, я здесь такого не позволю… по крайней мере до тех пор, пока она находится под моей опекой…
– Ах, Маджи, ведь ты же обещала… А что это у тебя с лицом?
Фрэнк вышел на середину комнаты, вытирая лицо полотенцем.
– Эгнис, мне нужно кое-что рассказать тебе. В даун-тауне вспыхнула ссора. У меня был такой изнурительный день… Нервы ни к черту, подвели. Что скажешь, если я сообщу тебе одну неприятную новость?… Я подписал контракт с театром бурлеска.
– Ну и что? Очень хорошо, – невозмутимо отреагировала Эгнис. – Нам ведь нужны деньги. И сколько?
– Стыдно сказать… двадцать баксов в неделю…
– Что ты, я так рада… А я-то думала, что произошло нечто ужасное. Может, Маджи теперь возобновит уроки.
– Если только будет послушной девочкой и не станет тратить свое время на чтение непристойных журнальчиков.
Маджи дрожала всем телом, как холодец, чувствовала, как ее прошибает холодный пот. Она побежала наверх, в ванную комнату, заперла дверь на два поворота и, наклонилась над унитазом. Ее вырвало. Потом она долго сидела на краю ванны. Она думала только об одном – о побеге. Однако никак не могла на это решиться.
На Рождество друзья Фрэнка нашли ей работу – роль в какой-то детской пьесе. Она получала по двадцать пять долларов за каждое представление и вскоре стала любимицей всех светских дам. От такого повышенного внимания ей становилось неловко. Ее чуть не застукали с мальчиком, который играл в этом спектакле рыцаря, за одним из старых задников, где они с ним занимались любовью, когда в театре было темно и шла репетиция.
Теперь ей было невыносимо жить в одной комнате с Фрэнком и Эгнис. Она ненавидела их обоих. По ночам просыпалась в своем закутке душной комнаты, прислушивалась. Они, конечно, старались все делать потише, чтобы она ничего не слышала, но как только до нее доносился слабый скрип пружин старой расшатанной кровати, на которой они барахтались, она уже не могла спать, слух ее невольно напрягался и у нее перехватывало дыхание. Она становилась вредной, язвительной, все время пикировалась с Эгнис и никогда не делала того, что та требовала. Ее было так легко довести до слез.
– Пропади ты пропадом, мерзкий ребенок! – причитала она, вытирая слезы. – Я не могу ничего с ней поделать. По-видимому, небольшой успех в театре так вскружил ей голову.
В ту зиму она все чаще замечала Индейца у двери его смотрового кабинета, когда проходила мимо по коридору. Он стоял, смуглый, крепкий, жилистый, в своем белом халате, всегда не прочь поболтать с ней, показать ей какую-нибудь картинку или вообще обратить на себя ее внимание каким-либо иным способом. Он даже предложил бесплатно полечить ее, но она только насмешливо глядела в его необычные черно-синие глаза и подшучивала над ним. Но однажды, когда у него не было пациентов, она вошла к нему в кабинет и, не говоря ни слова, села ему на колени.
