Но больше всех в их доме ей нравился один парень, кубинец Тони Гарридо. Он аккомпанировал на гитаре двум южноамериканцам, которые танцевали максикс в ресторанчике на Бродвее. Она часто встречала его на лестнице, знала все о нем и возомнила, что сходит по нему с ума задолго до того, как они впервые разговорились. Он такой молодой, почти юный, у него большие карие глаза, гладкое овальное лицо, кожа на щеках с легким кофейным оттенком, крупные продолговатые скулы. Интересно, а какого цвета у него тело? Такого же? У него были застенчиво-вежливые манеры, низкий голос, как у взрослого мужчины. Впервые он заговорил с ней однажды весной, вечером, когда она стояла на крыльце, мучительно раздумывая о том, что бы ей предпринять, только бы не подниматься к себе, в их комнату. Она знала, что он тоже неравнодушен к ней. Она подшучивала над ним, однажды спросила, чем это он красит свои ресницы, отчего они у него такие черные-черные? Тем же, чем пользуется и она, ответил он, тем, что делает ее такой красивой, такой золотистой. Не хочет ли она пойти с ним поесть мороженого с содовой? После кафе-мороженого они пошли на Драйв. Он хорошо говорил по-английски, правда, с чуть заметным акцентом, который делал его речь такой своеобразной. Вскоре они перестали подначивать друг друга, и он с серьезным видом стал жаловаться ей, как скучает по Гаване и как ему безумно хочется вырваться отсюда, из Нью-Йорка, а она рассказала ему о своей ужасной жизни, о том, как все мужчины в их доме так и норовят ее ущипнуть, прижать на лестнице, что ей до чертиков надоело жить в одной комнате с Эгнис и Фрэнком и что, если ничего не изменится, у нее только один выход – броситься в реку с камнем на шее. Ну а что касается Индейца, то она никогда не позволит ему дотронуться до нее и пальцем, пусть он окажется хоть самым распрекрасным человеком на земле.
Наступало время прощаться, так как Тони нужно было идти на работу в ресторанчик. Вместо ужина они снова съели по порции мороженого с содовой. Когда они с ним выходили из кафе-мороженого, какая-то женщина сказала подруге:
– Ты только посмотри, какая красивая молодая парочка!
Она летела домой как на крыльях.
Само собой, Фрэнк с Эгнис подняли по этому поводу ужасный шум. Эгнис плакала, а Фрэнк громко орал и так завелся, что обещал поколотить этого черномазого, если он хоть пальцем дотронется до красивой чистокровной американской девушки. Маджи в ответ орала, что будет делать то, что ей заблагорассудится, и обзывала его всякими оскорбительными словами, какие только приходили ей на ум. Лучше всего для нее в такой накаленной обстановке было выйти замуж за Тони и убежать с ним на Кубу.
Тони, кажется, совсем не нравилась идея семейной жизни, но она прибегла к хитрой уловке. Как только в полдень Фрэнк уходил на работу, она поднималась к Тони, в его маленькую спаленку, будила его, нежно его ласкала, дразнила своим красивым телом, доводила до отчаяния. Ему страшно хотелось овладеть ею, но она ему этого не позволяла. В первый раз, когда она отбила его атаку, он сильно расстроился, заплакал и сказал, что расценивает такое ее поведение по отношению к нему как оскорбление; на Кубе женщины никогда так не поступают. «Впервые в жизни женщина отвергла мою любовь», – печально констатировал он.
Маджи ответила, что ей наплевать, что она ничего ему не позволит, покуда он на ней не женится и они не уедут из этой вонючей дыры. Наконец она его доконала своими соблазнами, и он согласился. Она тут же сделала себе красивую высокую прическу, надела платье, в котором выглядела совсем взрослой женщиной, и они поехали на метро в брачную контору.
Они чувствовали себя ни живыми, ни мертвыми, когда им пришлось убеждать чиновника в том, что жениху – двадцать один, а невесте – девятнадцать, но все, слава Богу, обошлось.
Она украла деньги из кошелька Эгнис, чтобы заплатить за разрешение.
Однако им пришлось ждать несколько недель до истечения срока контракта Тони, и ей казалось, что она с ума сойдет от этого томительного ожидания. Но вот однажды в мае, когда она, постучавшись, вошла в дверь его спальни, он показал ей две купюры по сто долларов, которые ему удалось накопить.
– Все, сегодня у нас свадьба… А завтра уезжаем в Гавану. Там можно заработать кучу денег. Будешь танцевать, а я петь и играть на гитаре! – И для большей убедительности он побренчал своими тонкими пальцами по воображаемому инструменту.
Сердце у нее бешено заколотилось. Она побежала к себе. Фрэнка не было, он уже ушел в театр. Она нацарапала на картонке из прачечной, которую вытащила из одной выстиранной и отглаженной его рубашки:
