– На ее фоне чувствуешь себя совсем маленьким, да? – раздался в наушниках отрывистый авиаголос летчика, перекрывающий шум мотора.
Самолет был красный, с двумя пропеллерами и двумя лыжами. Мы с Редвудом сидели сзади. Сбоку от летчика второй штурвал повторял движения первого, будто им управлял невидимый второй пилот. Мы пролетели над извилистой рекой, сосновым бором, осенними тополиными рощами, превратившимися в мандарин, такой сладкий и яркий, что у меня заныли зубы. Затем очутились в мире снега и камня. Глаза не могли вычленить ничего, поскольку все оказалось слишком большим и в то же время слишком простым: только лед, только снег, только скалы, – а мы на фоне скал, хребтов, отвесных гранитных плит, трещин и морщин ледника превратились в карликов. Вершину Денали окутали облака. Тут не было жизни.
– Вы знаете, кто такая Мэриен Грейвз? – спросил Редвуд в наушники.
– Боюсь, что нет, – ответил летчик.
– Она работала пилотом на Аляске, – уточнила я. – До войны.
– Лучшая на свете работа! – воскликнул летчик.
– Мой отец тоже летал на самолетах, – сказала я. – Хобби. У него была «Цессна».
– О, правда?
– Да.
– Больше не летает?
– Нет. Я брала один урок пилотирования. Мне не понравилось.
– А что вам не понравилось?
– Наверно, ощущение.
– Лучшее на свете ощущение.
– Тот инструктор тоже так говорил. – Летчик рассмеялся. – Я думала, все сейчас испорчу.
– Не-е, – протянул он. – Самолету надо доверять. Самолет хочет летать.
Самолет приземлился на глетчере в ледяной чаше, окруженной горными вершинами, в замерзшем амфитеатре, занимавшем, по утверждению пилота, территорию больше Анкориджа. Двигатели заглохли, и мы вышли в тишину. Огромный, красивый пейзаж, как огромно и красиво понятие смерти – ее красота к человеку неприменима. Я ступала по снегу, и у меня возникло невнятное, зачаточное ощущение, будто я сейчас провалюсь. Вот, захотелось сказать пилоту, вот такое ощущение. Но он ответил бы мне, что леднику надо доверять.
Редвуд уже прошел вперед, но вернулся и протянул руку. Я приняла ее. Пейзаж представлял собой полную противоположность скульптуре Аделаиды Скотт. Здесь виделось только все целиком. Невозможно было наложить зрелище на масштаб, который имел бы смысл. Тишина казалась огромной, как небо, а мы такими крошечными, что не имело никакого значения, чем заниматься. Поэтому там, в снегах, мы наконец поцеловались, и я, закрыв глаза, спряталась от того, что нас окружало.
