Баркли Маккуин. Закрывая глаза, она смотрела в окно Джильды на животное, в окно гаража Баркли на фрагмент серого капота. Зачем ему «Кадиллак»? Сделать ей больно? Что-то у нее отнять? Или он предложит вернуть его в рамках какой-то будущей сделки? Джейми сказал, не надо иметь дел с Баркли. У него плохое предчувствие. Мэриен, как могла, попыталась объяснить, что у нее тоже плохое предчувствие, как будто она в реке и ее тянет к водопаду, она в панике, но не может избавиться от сильного, безудержного любопытства. Она прижала пятку к синяку, который оставил Баркли, схватив ее за голень, и почувствовала глухую боль и острое удовольствие. Откинула одеяло, натянула ботинки, выскользнула с веранды. Стояла почти полная луна. Твердым шагом она шла в хижину Джильды. Ответом на тихий стук в темное окно крошечной каморки, где спал Калеб, стала тишина, только дрогнуло отражение луны. Наверное, он в горах. Света не было и в окне у Джильды, но, развернувшись идти домой, Мэриен заметила на траве тень. Калеб спал под открытым небом на скатке.
Мэриен не чувствовала страха, только вызов, неотличимый от необходимости. Она легла возле него со скоростью солдата, занимающего позицию в стрелковом окопе. Он испуганно проснулся, но она приблизила к нему губы, прежде чем он успел что-то сказать. Калеб расслабился. Понял. Мэриен стянула пижаму, он тоже разделся одним движением. Калеб всегда казался человеком в шаге от наготы. Он перевернул ее на спину. Она чувствовала, как его член тычется об нее, шаря туда-сюда, затем сильное давление, жар и чувство, будто пилят тупой пилой. Она отстраненно следила за необычной болью, смотрела, как черные волосы Калеба упали с плеч, как поднимались и опускались его бедра между ее колен. Представила бедра Баркли, плечи Баркли, дыхание Баркли ей в шею. Она не знала, куда девать руки, и прижала их к траве.
Все кончилось быстро. Мэриен испытала не удовольствие, но облегчение. Встала и оделась.
– Я все еще не хочу быть твоей девушкой, – сказала она, глядя вниз на Калеба, вытянувшегося в лунном свете, как изящная нежащаяся кошка.
Она знала, что это правда. Баркли превратил это в правду.
Калеб оскалился:
– Не обманывай себя.
Она ткнула его в ребра ногой:
– Придурок. – И Мэриен пошла домой, засыпая на ходу.
Утром, в первый раз: ее месячная кровь.
– На аэродром? – переспросила Мэриен, осмотрев заказ, который вручил ей мистер Стэнли.
– Спецзаказ. Господину по фамилии Маркс, – ответил тот.
– Я знаю всех на аэродроме и не знаю никого по фамилии Маркс.
– Мне сказали, он точно там.
– Кто сказал?
– Некто, кто неплохо относится ко мне, а стало быть, и к тебе.
Когда она приехала, несколько пилотов сидели на бочках со смазкой перед конторой и, прислонившись к покосившейся стене, дремали на солнышке. Послеполуденное небо было темно-синим, без единого облачка. На их месте она бы в нем летала. Мэриен крикнула из окна грузовика:
– Я ищу Маркса.
Пилоты пошевелились.
– Да, новенький, – сказал один. – Посмотри в том ангаре, в конце.
Другой спросил:
– Пробных бесплатных образцов нет сегодня, Мэриен?
– Есть вчерашние булки.
– А как насчет того, что разливают по бутылкам?
– Посмотрим. Возьмешь меня наверх?
– Посмотрим.
Она постучала пальцами по рулю:
– Сначала мне надо повидать этого Маркса.
Пилот пожал плечами:
– Может, тогда я уже уйду домой.
Она подъехала к самому новому и большому ангару. Там было просторно и прохладно, окна дымчатого стекла забраны решетками. Высокие раздвижные ворота в дальнем конце открыты на поле, яркий прямоугольник света разрезан длинными оранжевыми крыльями стоящего носом к воротам аэроплана с черным фюзеляжем, спускающимся к оранжевому хвосту.
– Здорóво! – На складном стуле под левым крылом сидел человек и, уперевшись ногами в нижнюю перекладину приставной лестницы, читал газету. – Ты, наверно, знаменитая развозчица Стэнли.
– А кто интересуется?
Бросив газету на колени, но не снимая ноги с лестницы, человек царственно протянул грязную ладонь, слишком большую для костлявой руки, с широкими, как у лягушки, подушечками пальцев.
– Крепкий орешек, да? Я Голец Маркс.
– Мэриен.
Она примостила корзину на левое бедро и, наклонившись, крепко пожала его руку, с грустью вспомнив Феликса Брейфогла. Маркс был на диво уродлив. Откуда взялось его прозвище, вопросов не вызывало. Рот оттянут книзу и почти до невозможности широк: скорее окунь, чем голец. Во время разговора он обнажал желтую пилу кривых зубов. Верхняя часть лица ничуть не исправляла положение. Веки, одно больше другого, нависали над глазами; короткие, глубокие уши приплюснуты к большой круглой, абсолютно лысой голове. Зато Гольца отличало веселое спокойствие и бесовское обаяние.
– Симпатичный аппарат, – признала Мэриен.
– Любишь аэропланы?
– Да.
– Летала?
– Пару раз.
– Управляла когда-нибудь?
– Меня никто не подпускал.
– Вот как? Почему?
