Бяка почесал лапой брови, соображая, можно ли доверять первому встречному или же нет. Прикинул наскоро и решил на всякий случай схитрить.
— А, — махнул Бяка лапой, — мы медведи-бродяги. Карликовые. Я — гималайский, а он — гризли.
Глазки Шам-Шама сощурились, рот растянулся в улыбке.
— Шутите? Значит, не из наших. Ну и ладно, шутить не плакать. Это я люблю. Я ведь тоже, дрыг-задней-лапой, — медведь. По линии внучатой прабабушки, шлеп-тя-по-уху. Только вы тут, медведи, потише. Место тут непростое.
Эти слова очень напугали Сяпу. Он прижал уши, стал нервно оглядываться и в конце концов прилобунил ольховый куст. С куста попадали прошлогодние шишки, защелкав по барабану. Старичок сердито замахал на Сяпу лапами:
— Тише! Тише! Что это вы тут, хвать-вас-за-хвост? Здесь как здесь! Не то что там! Здесь надо тихо! А вы, знам-те-дело, проказничать!
Но было уже поздно. В вышине, там, где шумят верхушками ели и сосны, раздался басовитый раскатистый хохот, переходящий в детский плач с взвизгиваниями и всхлипами. Он, вытеснив лесную тишину, совершенно оглушил кышей и унесся вниз по реке, тая в шуме воды.
Сяпа испуганно присел, прижался к барабану, а Бяка только поморщился.
— Ну, зашелся, будто ему пятки щекочут, — проворчал он. — Кто же это так надрывается?
— Там-то? — Шам-Шам взглянул вверх. — Это Смех на елке. Есть у нас такая байка. Будто один пришлый кыш объявил Смех глупым, и все ему поверили. Смех стал никому не нужен. Одичал. А Эхо возьми и закинь его на елку. Он там среди смоляных шишек и увяз. Ни туда ни сюда. Прижился со временем. Ничего так. Только ерничает, пересмешник, день-деньской. А то, хвать-за-хвост, и ночью зайдется. Пока кругом тихо, и он тихо. А чуть что, так расхихикается, так раскудахчется, хоть беги. Не поймешь, не то смеется, не то плачет. Поэтому тут никто и не живет: ни поспишь спокойно, ни поешь. Кусок в горло не лезет, аппетит враз отшибает. Я же его жалею, за ним приглядываю, комарами подкармливаю. Безобидный он, дурашка. А есть такие кыши, что хотят его, сироту, прогнать. Зубоскалом обзывают. Что ж гнать? В хозяйстве сгодится. Только бы его с елки спустить, я бы его к делу пристроил.
— Эй, Сяпушка, поможем кышам-братишам? — улыбнулся Бяка.
— Йес, конечно, хотя… — Сяпа поежился, — торопимся мы, дело у нас.
Бяка нахмурился и сердито засопел. Тогда Сяпа пошел на уступки:
— Ладно. Давай. Только с условием: одна лапа здесь, другая там. И обе твои.
— Елка — славное дерево, — обрадовался Бяка. — У елки лапы — и у меня лапы, у елки макушка — и у меня макушка, елка колючая — и я тоже. Мы с ней похожи, как Слюня с Хлюпой. Даже еще похожей. Полезу-ка и взгляну на того смехуна, который обхохатывает мою двойняшку.
Большой Кыш сунул пропеллер под мышку и полез на ель.
Отдуваясь и пыхтя, Бяка подобрался к самой верхушке. Ну и что же? А ничего. На елке никого не оказалось. Кыш вертел головой, вертел… Пусто. Пробежал по еловым лапам — точно, никого. Кроме фиолетово-лиловой букашки. Та сидела на смолистой красной шишке и косила на Бяку большими сетчатыми глазами.
— Ну, — спросил букашку кыш, — где хохотун-дуралей?
Букашка завертела головой, почистила лапками крылышки и, мельком глянув на Бяку, тихонько прыснула от смеха.
— Выходит, дуралей я, раз уже козявки надо мной смеются, — рассердился Бяка. — Кому поверил? Старикан Шам-Шам наплел небылиц, а я, глупый кыш, уши развесил.
Букашка опять прыснула.
Бяка помахал малышке лапой и, прицепив на палку пропеллер, оттолкнулся от пружинистой еловой ветки. Букашка стартовала вместе с ним. Бяка крутился на пропеллере, как кленовое семечко, и ловил взглядом вьющуюся вокруг лиловокрылую летунью. Он все больше сердился на местного старичка- фантазера. Приземлившись, Большой Кыш яростно накинулся на Шам-Шама.
— Ну-у! Где твой Смех? — прорычал он.
— Здесь, здесь! — ласково ответил тот. — Очень тебе, медведь, благодарен. Ты вернул моему лесному уголку покой и тишину. Особого вреда от Смеха не было, только зверье обеспокоилось и разбежалось, а так ничего. Мне он даже нравится. Смех на елке, я под елкой — соседи. Собеседник опять же он хороший, с юмором. А что шебутной немного, так это по молодости. Очень признателен, знам-те-дело, что доставил его мне. Мы с ним здесь живо поладим.
— Стой, кыш, — перебил старика Бяка, — почему ты решил, что я Смех с елки снял и сюда принес? Не было наверху никого, он что, невидимый, Смех-то?
Шам-Шам пожал плечами:
— Виден… не виден… Это как посмотреть. Он — Смех, не кыш. С ним просто: ты к нему с уважением и он к тебе так же. Ты к нему на ель влез, он и уступил. А начнешь шуметь да лапами топать, только его раздразнишь. Потом наплачешься. Наглых да дураков он, ухо-за-ухо, не любит.
