– Вот вам совет от Гилберта Честертона. Речь нуждается в захватывающем начале и убедительной концовке. Задача хорошего оратора – максимально сблизить эти две вещи. Для затравки можете начать с сенсационного заявления о том, что плейбой – это, конечно, еще не сверхчеловек, еще не идеальный персонаж в точности соответствующий изначальному замыслу Творца, но – уже крупный шаг на пути достижения божественного идеала. Это плейбой звучит гордо, а человек – всего лишь хвастливо и безвкусно!
– Это, кажется, Максим Горький сказал…
– Ага, он самый и ляпнул. Великий был пролетарский писатель, а пропал как заяц! Волжский упрямец. Товарищ Сталин замучался его уговаривать, дескать, дорогой Алексей Максимович, это раньше, в проклятую эпоху царизма, когда весь советский народ изнемогал под бесчеловечной властью помещиков и капиталистов, ваш псевдоним был не только политически, но и идеологически оправдан и полезен. Но теперь, в стране победившего социализма, когда даже дураку ясно, что жить стало лучше, жить стало веселее, ваш псевдоним дезавуирует трудящихся всего мира и работает на руку двурушникам, империалистам и троцкистским оппортунистам. Политбюро нашей партии настоятельно советует вам заменить его на другой, отвечающий духу нашей небывалой эпохи. Как вы смотрите на то, чтобы отныне называться Максимом Сладостным или, на худой конец, Алексеем Медовым? Горький подумал, всплакнул, согласился и скончался. Через неделю. От острого приступа сахарного диабета. А все кругом: отравили, отравили… Да ни хрена никого не травили, просто не вынесла душа поэта оглушительного контраста между капиталистическим прозвищем и социалистическим псевдонимом…
– Это что, тоже о плейбоях? – изумился Кульчицкий. – Захватывающее начало?
– Начало? В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Плейбой. По-моему, захватывающе…
– Но это же кощунство!
– Это основное свойство всего, что считается захватывающим.
Кстати, убедительный финал у вас уже имеется – от Горького… В середине можете воздать хвалу мужчине, умеющему отдать должное приличной еде, превосходным напиткам и вкусным женщинам, и позволить себе процитировать одного из первых плейбоев России – Козьму Пруткова: «Не делай смыслом своей жизни первую попавшуюся блядь. Но и не забывай, что только бляди способны придать твоей жизни хоть какой-то смысл».
– Пожалуй, я ограничусь хвалой, если вы не против, Майкл. Мне бы не хотелось иметь неприятности с полицией нравов, – поспешил определиться Станислав Эдуардович.
– Плейбой, не имеющий неприятностей с полицией нравов, – это нонсенс, Стас!
– Не будет ли преувеличением сказать, что плейбой – одно из самых трудных призваний на земле? – со вздохом вопросил Кульчицкий.
– Можете даже заявить, что оно по трудности второе…
– А какое же первое? – ревниво озадачился Станислав Эдуардович.
– Самое трудное из призваний – не быть человеком, будучи им…
– Это как же? Каким образом?
– Самым обыкновенным, – пожал плечами Туров, явно не собираясь распространяться дальше на столь щекотливую тему. Однако, сжалившись, передумал, распространился.
– Слушайте же, апостол клевой житухи, и ты, дальний потомок Алкида, внимай, и мотайте себе оба на ус, и вешайте на уши, и записывайте на мнемонические приставки души, словом, изощряйтесь кто во что горазд, ибо путей постижения истины столько же, сколько сердец человеческих, беспутий – сколько извилин в головах. Из шести судеб, которые выпадают душам, самая трудная – быть человеком, так как самая заразная: почти невозможно перестать им быть, вновь не повториться и не повторить в той или иной последовательности всё, что было, что быть могло, что непременно будет, что уже происходит или вот-вот произойдет. И если Бог есть первоначальное Ничто, то человек – последующее, возможно, последнее Нечто. И вот он, чтобы хоть как-то утешиться, подбодрить себя, оправдаться перед собой, говорит: У каждого есть судьба, но долг человеческий жить так, словно нет ни Судьбы, ни Предопределения, ни Рока, словно всё, как в этом мире, так и в том, зависит от того, что он помыслит и как поступит. Люди думают, что смерть приносит покой. Они ошибаются, покой недостижим: все о нем слышали, но никто его не познал. Не называть же покоем привычную амнезию – процедуру приема летейских вод ради очищения памяти для новой порции одних и тех же впечатлений. Да и признаться, не на всех эти воды действуют одинаково, на иных и вовсе не действуют… Итак, рождения наши все же неизбежнее наших смертей!
– Это буддизм? – тихо осведомился Кульчицкий.
– Неопофигизм. Одно из течений, – было ему ответом.
– По-моему, в это невозможно поверить.
– Совершенно верно! И этот факт свидетельствует как раз в пользу этого учения. Если веришь в то, во что хочется верить, будь уверен: ты заблуждаешься, самообманываешься мечтами сердца своего. И наоборот: у того, во что нет никаких душевных сил уверовать, больше шансов оказаться истиной. Все религии и тайные учения льстивы по необходимости, иначе никто бы не согласился их исповедовать…
