– Очень дельное предложение, – заметил Шумилин. – Даже странно слышать такое от провокатора. Но ничего не поделаешь, иногда и провокаторы бывают правы. Действительно, негоже бить морду провокатору на трезвую голову, не очистившись душой пением революционных песен. Придется переголосовывать, товарищи. Кто за… Ага, единогласно! Тогда прошу за стол!
Шумилин поставил свой объемистый портфель с резолюциями на стул возле стола совещаний и торжественно извлек из него четвертную бутыль мутного самогона. Местные товарищи быстренько сообразили стаканы – граненые, пролетарские. Выполнение программной резолюции началось, и никакая сила в мире уже неспособна была этому воспрепятствовать.
И вот, наконец, настал ясный субалтернтропический день, словно слизанный природой, изнемогавшей от наплыва сокровенных чувств, с рекламных буклетов туристических фирм. Запахи цветущих оливковых деревьев наполняли прибрежные пространства аттическим благоуханием. Или, как любят выражаться ответственные в слове авторы, воздух был напоен предвечерними ароматами масличных растений. Что, конечно же, более соответствует истине, хотя и не дает полного представления обо всех ароматах, донимавших запруженную отдыхающими Греческую набережную. Толпы ярко разодетых курортников прогуливались по ней из конца в конец, взыскуя с кошельком в руке своих исконных прав: отдохнуть, развлечься, прибалдеть и заторчать как минимум до конца сезона (если навеки не получится). Кроме всевозможных ресторанов, кофеен, шашлычных, пивных и бистро быстрого обслуживания, к их услугам было множество других соблазнов: от оказания финансового покровительства упитанным париям из числа местных челкашей, алкашей и опустившихся наяд, до присоединения к внушительной очереди патриотов, воинственно топчущейся возле бочки с контрабандным квасом. В диапазоне между этими крайностями уместилась уйма иных удовольствий, рангом пониже, но, тем не менее, заслуживающих хотя бы беглого упоминания. В их числе заморская рок-группа, рьяно голосившая о тихом июльском утре, полсотни рисовальщиков и фотографов, запечатлевающих для вечности прекрасные черты своих клиентов; несколько бродячих проповедников, смущавших покой отдельных безбожников бесплатной брошюрой о правилах поведения во время светопреставления; взвод профессиональных гадалок, отделение фокусников-иллюзионистов и, наконец, совершенно примелькавшееся звено истребителей-перехватчиков, старательно выводящих в высокой лазури своими белыми плюмажами очередные перлы городской администрации: «Лицам, не умеющим плавать, прыгать в общественный залив строго воспрещается!», «Да здравствует Южноморск – самый морской из всех южных городов России!» И так далее.
К шести часам набережная исполосовалась и вызвездилась американскими флажками. Посреди обширной пешеходной зоны вдруг обнаружилась вместительная, крепко сколоченная, лихо драпированная российско-американскими цветами трибуна, на которой уже вовсю веселился целый выводок знаменитостей: кинодив, политиков, колдунов, журналистов и архиереев. Над их беспечными головами пыжился от бриза приветственный транспарант: «Добро пожаловать, дорогой мистер Эббот, в столицу мирового плейбоизма славный город Южноморск!» Над сгрудившейся вокруг трибуны толпой немедленно взмыли альтернативные письмена: «Плейбой, вали домой!», «Англия и Америка – мусульманские подмывки!», «Плейбоизм есть реакционное учение буржуазных педерастов!», «Все мужики – сволочи!», и загадочное: «Долой трансплантантов!»
Многолюдство стало еще теснее и церемоннее. Большинство любопытствующих голов было повернуто лицом к морю, откуда, если верить сообщениям радиотарелок, должен был с минуты на минуту появиться виновник торжества верхом на яхте. Автобусы телекомпаний с намалеванными на них павлинами, медведями, единорогами и прочей живностью окружили причальный мол несокрушимым бастионом.
Наконец одна из точек, маячивших на горизонте, приблизилась и неожиданно для многих обернулась большой океанской яхтой под провокационными алыми парусами. По горделивой повадке судна чувствовалось, что оно привыкло красоваться в газетах, журналах и на экранах телевидения. Предзакатное солнце играло в рдяных ветрилах что-то тревожное, меланхоличное, бравурное. «All you need is love»[60] – доносилось с борта яхты. Притихшая толпа издала дружный утробный звук. Она отказывалась верить, что американец, тем более плейбой, способен увлечься таким писателем, как Александр Грин. Она надеялась, что он перепутал его с другим Грином, – Грэмом, а еще лучше – с Грэшэмом… Кто-то из знаменитостей на трибуне, не смущаясь близостью включенных микрофонов, присвистнул: «Он бы еще серп и молот, блин, на парусах вышил. Тоже мне, плавучий музей Октябрьской заварухи!» Набережная разразилась хохотом, свистом, аплодисментами. Мэр облегченно вздохнул и распорядился срочно подыскать какую-нибудь подходящую по фактуре и экстерьеру Ассоль.
