Итак, место, время и обстоятельства определяет главный режиссер. Он же уточняет контуры требуемого образа или, попросту говоря, перечень того, чего не должен агент, вошедший в образ, себе позволять. А вот дальше начинаются детали, которых ни один режиссер предусмотреть не в состоянии. Полный простор для творческих мук талантливого исполнителя. Необходимо так насытить образ нюансами, чтобы и легенда не пострадала, и реальность не отторгла его как чуждый своему хаотическому естеству элемент. Было время, когда в конторе совершенно не брали в расчет индивидуальных особенностей, психических склонностей и общего образовательного уровня исполнителей. Нередко случалось, что обживателя, который не посрамил бы родной конторы, обживая Версаль или Букингемский дворец, посылали обживать какой-нибудь медвежий угол под видом злостного неплательщика алиментов со всеми сопутствующими данному социальному типу пороками: диким пьянством, внебрачными половыми связями и стремительно люмпенизирующим интеллектом. И хотя исполнение подобных ролей оплачивалось достаточно щедро, мало находилось охотников до них среди истинных профессионалов. Те же, которые находились, и даже чувствовали именно в исполнении подобных ролей свое призвание, как правило, не подходили конторе, поскольку в большинстве своем почти не отличались от персонажей, в которых должны были искусно перевоплощаться, а значит, не заслуживали высокого доверия. Личина и лицо сливались и перемешивались у них настолько, что человек уже не способен был сам себя идентифицировать: то ли он агент, прикидывающий хроником, то ли наоборот, хроник, косящий под какого-то там агента. Тут начиналась иная мука, иной предел. А именно: как исполнителя одного-единственного амплуа подтянуть до общих требований главного режиссера по части минимальной сообразительности? Да еще и умудриться сделать это так, чтобы усвоенный минимум не выдал агента с головой, превзойдя тот низкий интеллектуальный уровень, который следовал из легенды.
Постепенно к пониманию относительности всеобщей моды пришла и контора, и принялась, поначалу робко, непоследовательно, а затем все смелее и определеннее, отдавать предпочтение агентам пусть и неяркого, зато надежного универсального дарования. Конкретнее выражаясь, видных юродивых, скандальных художников и политизированных проповедников вечных ценностей стали теснить на теплых от насиженности местах скромные труженики интеллигентстких профессий – бухгалтеры, коммивояжеры, библиотекари, нотариусы и застенчивые авторы непритязательных детективов (из тех, что и Джеймса Бонда не выдумают, но и каким-нибудь непостижимым Раскольниковым не огорошат). Вот в подобного рода ролях и поднаторел за долгие годы безупречной службы Вадим Петрович Солипсинцев, сделавшийся по велению свыше простым южноморским обывателем, владельцем типично холостяцкой по здешним меркам (гостиная, спальня, кухня, ванная) квартиры в кондоминиуме.
Только прибыв, разместившись и осмотревшись, Вадим Петрович понял, почему некоторые из его коллег с такой откровенной завистью отнеслись к его новому назначению. Вадиму Петровичу всегда нравилось думать о себе не как о секретном агенте определенного профиля, но как о джентльмене средней руки, удачно пристроившим свой капитал и ведущим спокойную, размеренную жизнь утонченного рантье, – ценителя искусств, литературы и красивых женщин. Прежние его задания и легенды редко способствовали пестованию в себе этой невинной слабости – склонности к отвлеченным фантазиям. Скорее наоборот, часто заставляли его помимо воли закалять характер, в том числе и по части восприятия жизни такой как она есть (а не такой как кажется, – какой бы они ни казалась), что, понятно, пагубно сказывалось и на самой фантазии и на степени ее отвлеченности. Обстоятельства, надо отдать им должное, не раз подводили Вадима Петровича вплотную к пограничной ситуации ложного выбора, вынуждая прибегать к жесткому аутотренингу самого последнего разбора (жизнь – не сахар, Бог – не фраер, водка – не вода, я – не пальцем деланный сукин сын). Словом, некоторые из прежних командировок едва не превратили Солипсинцева в законченного мизантропа, – из тех, что мало в ком нуждаются, кроме себя, да и в себе испытывают потребность лишь изредка, в виде неприятного исключения из правил. Естественно, что от какого-то заштатного Южноморска Вадим Петрович ничего хорошего не ждал. Сам он просился в Петербург или, на худой конец, в столицу Восточной Пруссии – Калининберг, но, как это часто бывает, начальству и на сей раз оказалось виднее и в Питер отправился тот, кто мечтал о побережье Черного моря…
Солипсинцев прибыл в Южноморск ночью, пылавшей заревом реклам отелей и ночных клубов, и поначалу решил, что, либо он что-то перепутал с рейсами в аэропорту отправления, либо экипаж, пилотировавший их самолет, залетел куда-то не туда – значительно западнее, чем ему по его подорожной надобности требовалась.
