Вадим Петрович при одном воспоминании об имевшем место инциденте на пленэре вдруг испытал настоящее восстание плоти. «Уймись, аленький цветочек страсти!» – мысленно обратилась верхняя часть Солипсинцева к нижней. Однако последняя пропустила товарищескую критику мимо ушей, которых у нее, кстати, и не было. У нее вообще там все очень кстати устроено. Хорошо было этому калининбергскому затворнику рассуждать о «вещи в себе», когда у него к тридцати годам все, что находилось ниже груди, набитой категорическими императивами, напрочь атрофировалось. А тут попробуй порассуждай, ежели эта вещь даже при легком эстетическом намеке норовит из себя выйти! Остается довольствоваться тихими подпольными, то есть пододеяльно-скандальными утехами достоевщины. Усугублять пропасть между практически чистым разумом и фактически чумазой душой. А что делать? Человек, можно сказать, только-только проводил на заслуженный отдых вторую молодость, ан уже третья тут как тут со своими дорогостоящими амбициями и непристойными поползновениями. Особенно в нынешние инфляционные времена, когда каждая честная в прошлом давалка воображает, будто между ног у нее, по меньшей мере, Клондайк, а не обыкновенная щель, чреватая постыдными проблемами. Да еще смеют называть это «платой в разумных пределах». Нашли себе формулировочку. Кто бы догадался спросить: чей разум берется за образец, – того, кто платит, или тех, что дерут втридорога?
Вадим Петрович встал, кряхтя и чертыхаясь, и поплелся в ванную – приходить в себя, отмокать от наваждений под ледяными струями. По пути заглянул в гостиную и остолбенел: полный разор, раздрай и прочие признаки визита темника Мамая. Квартирой в его отсутствие явно воспользовались, причем, как пить дать, по предназначению. Странная закономерность: где бы, когда и в каком качестве не держал он явочную квартиру, ею всегда пользуются одинаково. Вероятно, спаивают вербуемых, копят компромат и не дают опохмелиться, пока те не присягнут служить верой и правдой (то есть за деньги и привилегии) нашему славному ведомству. Много ли такой агент будет стоить? Вряд ли больше наркомана в ломках – самого ненадежного из объектов вербовки… Значит, ради собственной карьеры стараются. Количеством вербовок как измором высокие должности и внеочередные звания берут. Втирание очков есть главная премудрость всякой спецслужбы… Кстати, уж не любимая ли контора вчера его подставила? Так, до кучи. Чем больше компры, тем выше производительность… Лучше ничего не трогать, вдруг они повторят визит. Пусть почувствуют разницу между первым своим посещением и вторым. В конце концов, он – обживальщик, а не уборщица…
Суровая температура воды в душе настроила Солипсинцева на соответствующий лад. Неукротимый дух отваги обуял его душу. Вадим Петрович решил действовать, исходя из самых худших предположений. И действовать немедленно, не откладывая на завтра то, что можно сделать если не сегодня то хотя бы в ночь с сегодня на завтра; словом, по-ленински стремительно, нахраписто, не чураясь здорового авантюризма.
– Довольно кукситься, – сказал он себе, энергично обтираясь жестким вафельным полотенцем, – проблемы в стол засунем, я нынче славным бесом обуян…
Время для позднего ужина еще не наступило, но для коктейля было в самый раз. Вадим Петрович смешал «Скрю драйвер» в соотношении, соответствующем его героическим намерениям: полстакана водки ровно на такое же количество апельсинового сока. Отхлебнул, остался доволен и, прихватив коктейль в спальню, принялся совмещать приятное с полезным: выпивку с одеванием. Облачившись в вечерний костюм, решил слегка изменить свою внешность с помощью тоненьких щегольских усиков и густых, сросшихся на переносице бровей. Мелькнула, было, мысль вставить тампончики за обе щеки, но врожденный вкус заставил его отказаться от этого намерения: всего должно быть в меру, в том числе маразма.
Оглядев в зеркале свою просветленную страданьем красоту, остался внешним видом отражения удовлетворен. Однако решил ради придания образу большей жизненности добавить еще чуть-чуть коктейля – пальцев этак на три водки, и апельсинового соку – на полтора…
На кухне вокруг лампы в абажуре блебетала крылышками большая, вызывающе нарядная бабочка. Одним точным движением левой руки он взял ее в полон и, вооружившись правой маникюрными ножницами, с фигуристой затейливостью обкорнал ей крылышки. Полюбовавшись результатом, великодушно отпустил пленницу: дескать, лети, милая, через моря и горы, через поля и долы, прямиком в главную резиденцию общества охраны животных… Кажется, я начинаю постепенно звереть, подумал Вадим Петрович Солипсинцев, глядя в завечеревшее окно, за которым стремительно сгущалась ночь для невероятных событий. Презрев церемонии, хлебнул перед выходом водки из горла, глотнул сока из пакета и отправился срамить славный город Южноморск своим внутренним содержанием.
