Лейтенанту показалось, что он расслышал в вопросе какие-то кокетливые полутона, но решил, что это всего лишь банальная иллюзия, когда желаемое пытается мимикрировать под действительное. Посему ответил серьезно и по существу.
– Даю вам честное слово офицера!
Рябько отвернулся к окну и принялся честно разглядывать больничный двор, утопавший в зелени, пестревший клумбами, блиставший спринклерами, стараясь не обращать внимания на внутренний зуд, именуемый служебным долгом, подбивавшим его воспользоваться задним обзором своих упрятанных в карман рубашки зеркальных очков. Однако зуд был столь настойчив, что Рябько вновь пришлось прибегнуть к твердо усвоенному в Америке средству – разумному компромиссу. Да, не подглядывать он обещал, но не подслушивать не обязался. И лейтенант обратился в слух. Не весь, но большей частью своего естества.
За спиной молчали, шуршали, изредка поскрипывали ложем.
– Можете повернуться, лейтенант…
Лейтенант повернулся и застал на кровати ту же картину, от которой давеча отворачивался. То есть все то же изваяние в темных очках и все те же снимки веером в области живота потерпевшей.
– Так вы смотрели их или нет?
– Смотрела, можете забирать…
Но Рябько не стал спешить с этим. Он вернулся в кресло и с требовательной вопросительностью уставился на потерпевшую.
– Никого не узнали, Ольга Александровна?
– Издеваетесь, лейтенант? Как я могла не узнать своего работодателя, двух крупье из «Амфитриты» и собственного бывшего мужа? Кстати, чем он сейчас занимается, все порнографией торгует?
– Боюсь вас огорчить, Ольга Александровна, но ваш бывший муж остепенился, вернулся к прежней своей профессии. Кстати, его фотография оказалась в этой пачке не случайно, не за ради выяснения степени вашей искренности с органами дознания, – лукавил Рябько с самым честным и проникновенным выражением лица, – а потому, что он проходит по вашему делу в качестве свидетеля. И показания его свидетельствуют в пользу обвиняемого, а не в вашу…
– Его показания ничего не стоят, он лицо заинтересованное: всегда рад подстроить мне какую-нибудь гадость.
– Охотно верю вам, Ольга Александровна. Насчет его готовности к гадостям в ваш адрес. Но только не в этом случае. Я так и быть снова отвернусь, а вы посмотрите теперь вот эти фотки. Они сделаны вашим мужем до того как стало известно о вашем несчастье…
– Нет уж, не отворачивайтесь, лейтенант, не будьте малодушным. Может, если увидите, что со мною сделал этот зверь, то перестанете его покрывать…
– Вы сомневаетесь в моей объективности или компетентности? – ледяным тоном полюбопытствовал Рябько.
– Ни то, ни другое, – молвила глухо потерпевшая и грациозным движением сняла очки.
– Боже, – подумал лейтенант, – какая же сволочь тот, кто это сделал!
Полицейского ужаснули не кровоподтеки, синяки и ссадины (и не такого понавидался по службе), но контраст не пострадавшей половины лица с пострадавшей половиной. Они сошлись: коса и камень, лед и пламень, гений чистой красоты и подзаборная синюха последней вшивости…
Рябько невольно перевел взгляд на репродукцию, висевшую на стене над кроватью. Безмятежно-буколическое содержание последней (рой веселых нимф, провожающих Корониду на свидание с Аполлоном), несколько приободрило его, хотя, виси на ее месте портрет шерифа Мэрилла, мужество вернулось бы к нему в полном объеме.
Потерпевшая между тем, насладившись произведенным впечатлением, приступила к рассматриванию новой порции фотографий. Лицо ее, вернее, та часть, которая таковой оставалась, выразило недоумение, смешанное с отвращением.
– Кто эти жуткие уголовные типы?
– Никого не узнали? – попытался коп компенсировать частичную утрату мужества легким обострением профессиональной наглости.
– Представьте, никого. А что, по вашим расчетам должна была? – и потерпевшая, не скрывая непострадавшей частью лица насмешки, а пострадавшей – издевки, нахально уставилась на полицейского.
– Ну, вот и добрались до самого сути, – подумал лейтенант и, вспомнив премудрости ведения допросов, учинил немилосердную паузу, считая в уме секунды со скоростью парашютиста, парящего в поднебесье в режиме свободного падения: сто двадцать один, сто двадцать два и так далее – до шестисот пятидесяти четырех. Главное – разорвать въедливую тишину правильной интонацией. В данной ситуации, по мнению лейтенанта, больше прочих подходила интонация доброжелательной твердости. Рябько подобрался, чуть сдвинул брови, слегка окаменел, – словом, придал себе государственной солидности, и сказал:
