Ольга Филиппенко, известная также в кругу друзей как Обалденная, будучи пострадавшей, лежала в одноместной палате совершенно бесплатно, за счет налогоплательщиков города Южноморска. Превосходно продуманная система: финансовое управление муниципалитета давит на мэра, мэр на полицию, полиция – на преступные элементы. Элементы рыщут по местам дурной славы, тревожа приблатненные круги одним и тем же нешуточным вопросом: «Здесь маньяк не пробегал?» «Какой?» – уточняют приблатненные. «Сексуальный» – удовлетворяют их законное любопытство элементы. «Не, не пробегал», – сокрушаются круги и в порядке лояльности интересуются: «Может, половые попрошайки сгодятся?» Увы, опять это горемычное племя остается невостребованным…
Но какое дело пострадавшей до всех этих оперативных тонкостей. В ней унижено главное завоевание демократии – человеческое достоинство. А когда унижается человеческое достоинство, господствовать начинают инстинкты. Правда, лишь до тех пор, пока не потревожат основной, верховный, руководящий – инстинкт самосохранения. Сохранять себя организм может по разному, в зависимости от обстановки. Обстановка, в которой находилась Ольга, явно склоняла к впадению в анабиоз. Но поскольку человеческий организм слишком примитивен, чтобы смочь в это дело впасть, Ольге приходилось довольствоваться обыкновенной депрессией. Возможно, этому способствовали следы насилия на ее хорошеньком личике, просто-таки взывавшие к отмщению. О том, что скрыто под легким одеялом, – какие следы на каких участках какого тела, – думать было рискованно. Поэтому лейтенант Рябько поспешил сосредоточиться на опросном листке, стараясь выбрать такой вопрос, который не разбередил бы многочисленных душевных ран потерпевшей. Однако как ни старался, сколько ни формулировал, все ему казались недостаточно стерильными, обходительными и даже человечными.
– Господи, – дивился сам себе бравый коп, – и чего это меня так развезло?
Словно не знал – чего… Хотя не исключено, что и вправду не знал, опасался догадываться. Инстинкты – они ведь не только у потерпевших имеются. И дать о себе знать могут не дожидаясь каких-то особых потрясений, а просто так, в силу своего непреходящего наличия.
Рябько сидел в кресле у окна возле журнального столика. Обалденная возлежала метрах в двух от него. Тонкое одеяло, скрывая следы насилия на теле, совершенно не скрывало его впечатляющих форм. Белое изваяние с загорелым лицом, наполовину забранным большими противосолнечными очками.
Рябько решил применить тактическую хитрость, – рискнул представить, что перед ним просто жертва семейной разборки: незадачливая жена, схлопотавшая от пьяного мужа звездюлей за слишком стервозное изложение прописных истин о вреде пьянства и мотовства. Хитрость удалась настолько, что он осмелился, наконец, разразиться вопросом.
– Вам не холодно? Отключить кондиционер?
– Вы поймали его? – прошептала потерпевшая.
– Поймали, – кивнул лейтенант. – Это было нетрудно. Он и не думал скрываться. Интересно, почему? Может, он был уверен, что вы не посмеете заявить на него в правоохранительные органы? Опять-таки – почему?
– Я… я не знаю… почему. Спросите у него…
– Он заявил, что ушел от вас утром в начале девятого, это правда?
– Не знаю. Я спала. Потом звонок в дверь. Встала, открыла и…
Ольга отвернула лицо к стене, сглотнула судорожный комок неприятных воспоминаний, смахнула невидимую слезинку со щеки.
– Видите ли, Ольга Александровна, его показания подтверждаются свидетелями. В девять часов он позавтракал в автомобильном ресторане. В девять-тридцать побывал в муниципальном банке. В десять навестил Аллею Обездоленных в парке Артемиды. В десять-сорок познакомился с некой Миленой Уродович, в обществе которой провел около часа в двухместном номере отеля «Блицкриг». После чего примерно с одиннадцати-тридцати до почти тринадцати ноль-ноль купался и загорал на городском пляже. В тринадцать ноль-ноль пил кофе «Капуччино» в кафе «Бриз»… Ольга Александровна, у вас есть родственники или друзья в Туапсе?
– В Туапсе? – растерялась Обалденная. – А причем тут Туапсе?
– Значит, есть? – настаивал Рябько, которому сухое перечисление свидетельских показаний, подтверждавших алиби Сурова, явно придало уверенности.
– Внимательно рассмотрите эти фотографии, Ольга Александровна, и, пожалуйста, сообщите мне, если кого-либо на них узнаете.
Рябько извлек из папочки бледно-розовый пакет, из пакета – стопку фотоснимков, встал, шагнул к кровати, замялся, решился и разложил их веером предположительно где-то в области живота потерпевшей.
Обалденная не пошевелилась. Изваянию шевелиться не полагается.
– Вы отказываетесь смотреть снимки? – слегка посуровел Рябько.
– В этих очках отказываюсь… Но… но если вы выйдете на минутку, я их посмотрю…
– Это еще что за фокусы! – хотел было возмутиться бравый коп, но вдруг подумал и раздумал возмущаться. Мало того, отважился на компромисс:
– Если вы не против, я отвернусь к окну и не повернусь, пока не скажете, что можно.
– А подглядывать не будете?
