– Дело в том, уважаемая Ольга Александровна, что эти жуткие уголовные типы произвели нападение на гражданина Сурова, обвиняемого вами в садистском изнасиловании, именно в то время, когда упомянутый Суров должен был, согласно вашим письменным показаниям, находится у вас дома. Трое из нападавших были вооружены… Вот я и спрашиваю вас: может быть вы ошиблись со временем и указанный вами акт полового садизма произошел значительно раньше? Может, вы не хотели сначала заявлять на него. Но потом, каким-то образом узнав о его связи с Миленой Уродович, решили отомстить ему и вызвали милицию? А заодно попросили одного из ваших друзей, который и нанял этих туапсинцев, свести с ним счеты?
– Господи, – зевнула девушка, – какие глупости! Надо было мне не вас вызвать, а полицию. Уж они бы давно во всем разобрались. А у вас, в милиции, кто заявил, тот и виноват…
– Какие же это глупости, гражданка Филиппенко, если у обвиняемого вами Сурова целый полк неопровержимых свидетелей, а у вас ни одного, да еще и в показаниях неточность на неточности сидит и неточностью погоняет?.. Что касается полиции, то я как раз не мент, а, к вашему сведению, полицейский. Начальник следственно-оперативного отдела муниципальной полиции лейтенант Рябько, – от благожелательности не осталось и следа, тогда как твердость в интонациях лейтенанта достигла консистенции непробиваемой прочности сверхтяжелого танка. Куда подевались нерешительность, деликатность и прочие проявления слабодушного гуманизма, – этого тлетворного порождения барской лени и интеллигентской мечтательности? Перед Ольгой перед Александровной сидел холодный, расчетливый, циничный профессионал и вовсю буравил ее своими проницательными глазенапами, явно намереваясь расколоть бедняжку аж до самой попочки. Вон, какой у него голос стал суконный да подбородок железобетонный. Самое время испробовать в деле свои чары. Только как? Сбросить одеяло и сказать «угощайтесь»? А если он в ответ заявит «спасибо, я уже завтракал»? Нет, рисковать нельзя. Надо ошеломить и заарканить. Только так и никак иначе! Иначе…
– Мать честная! – вытаращил глаза лейтенант. – Да она же… эта… как ее… нимфетка?.. Нет, нимфоманка, вот кто!
Меж тем нимфоманка, она же пострадавшая Ольга Обалденная, не спуская невидимых сквозь очки взоров с ошарашенного копа, демонстрировала классический приступ мастурбальной увлеченности в его пододеяльном варианте, одной рукой лаская себе груди, другой низ живота. Впервые она проделывала это на виду у официальных властей. Ощущения не из приятных: соски не твердеют, бутончик не увлажняется, мысли никуда не улетают, напротив, бестолково топчутся в месте возникновения, дивясь собственной глупости.
– Ах! – застонала на пробу девушка, не столько фальшиво, сколько недоуменно. – М-м-м! – добавила она жару своим непристойным намерениям.
– Вам нехорошо? – прохрипел лейтенант, чувствуя как его служебным долгом заклейменная плоть восстает для решительного и, даст Бог, не последнего боя.
– Дверь… запри дверь, – осенило девушку пробормотать сладострастным шепотком.
Рябько, не обнаружив ключа в замочной скважине, впал в панику.
– Где же этот ключев хрен, елки-моталки!
И детектив, напрочь позабыв о дедукции, бросился в лихорадочные поиски пропажи в первые попавшиеся места. Первой попалась ему ванная…
– За… задвижку! – прорычала Ольга голосом истомленной течкой львицы.
В ванной комнате тоже имелась задвижка и лейтенант не замедлил запереть себя в ней. Обнаружив ошибку, едва не снес хлипкую дверцу вместе с косяком. Однако у него хватило профессиональной выдержки вовремя сыграть отбой своим разбойным намерениям.
Наконец входная дверь надежно заперта, Рябько спешит продолжить допрос, освобождая на ходу от налипших трусов свой готовый к работе микрофон. Влетев из прихожей в основное помещение, он на мгновение тормозит в легкой оторопи замешательства. С разоблаченной кровати на него смотрит симпатичная такая попочка, продольно улыбаясь зазывно-розово-влажно-беззубой улыбкой.
Остановись, мгновенье, ты прекрасно!
Или то же самое другими словами: show must go on!..
