Виктория села на диван и уставившись в огонь, как загипнотизированная, начала свой рассказ. Он был настолько сбивчивым и фантастичным, что Жан-Поль не знал, принимать ли признания девушки всерьез или отнести их к болезненному бреду. Одно было ясно – она не лгала.
– Значит, та русская девушка в саду Динстлера, на Рождественском вечере у Браунов и ты – одно лицо? Вернее – один человек? – поправился Жан-Поль, жадно всматриваясь в свою собеседницу и не веря своим глазам. Нет, это невозможно…
– Увы, я не Тони. И все, что досталось мне от тебя – стихи и письма попало ко мне по ошибке… Но я не хотела присваивать их… Вернее, хотела… Вернее… Я очень люблю твои стихи, начиная с того первого, про бабочку, который я пыталась перевести на русский язык… А ты хотел порвать – там, у бассейна в "Каштанах"… Помнишь, панама на бритой голове?
– А на Рождество, значит, не тебя укачало на катере и не ты танцевала с Алисой вальс в венке и ситцевом сарафане?
– Я встречала тебя на причале, мокрая и жалкая, поспешив сообщить, что потеряла отца. Тогда я плохо ещё оценивала ситуацию… Да и теперь…
– Значит, я должен звать тебя Тори? – с сомнением спросил Жан-Поль, которого не покидало ощущение какого-то дьявольского розыгрыша.
– Зови меня, как хочешь. Это не важно, ведь совсем скоро мы расстанемся… И знаешь, если я все же выкарабкаюсь из этой истории… я постараюсь вернуть себе свое лицо, – с вызовом заявила Виктория. – Мне нечего стыдиться, нечего скрывать и мне надоело пользоваться чужим капиталом!
Виктории было нестерпимо больно видеть разочарованного, сникшего и даже обиженного Жан-Поля. Еще бы! Его провели, надули, подсунув вместо обожаемого полиника фальшивку… Вряд ли он даже стал бы оберегать её, знай ещё вчера всю правду… О, если бы она могла – то прямо сейчас сорвала бы как маску это ненавистное лицо! Она сама – Виктория – с е душой, чувствами, с её любовью, никому не нужна. Даже этому чуткому, необыкновенному парню! Все дело в упаковке, во внешнем блеске… А ведь Антония даже не удосужилась прочесть ни одного его письма, да и вряд ли вспоминала вообще о романтическом, робком Дювале…
– У меня к тебе единственная просьба, Жан-Поль, я не сомневаюсь, что ты её выполнишь: сохрани все услышанное здесь в тайне. Как бы ты к этому ни относился. Ведь это не мои секреты… А сейчас – ты должен ехать. Постарайся не слишком осложнять отношения с полицией и если сможешь, сообщи обо мне Брауну. Я не хочу подвергать тебя опасности своим присутствием и лучше подожду здесь… Честное слово, мне неизвестно, кто охотится за моей тайной, но, видишь, – это далеко не игра. Тебе пора.
– А кто-то недавно сказал, что читает меня другом… Это в России так поступают с друзьями? Нет уж, дорогая моя, кем бы ты себя не считала, хоть генералом спецслужб,обыкновенный французский парень не удерет с поля боя и не оставит в беде даму. Особенно, если она так очаровательна, а парень уже пять лет считает себя безнадежно в неё влюбленным.
– Та, кто тебе нужен, сейчас в Париже и никто не устраивает на неё облаву.
– Хорошо, я постараюсь разобраться в этой головоломке. А пока ты сядешь со мной в машину и не будешь задавать лишних вопросов. Договорились, подружка? – Жан-Поль подошел к Виктории и шепнул: "У тебя есть неоспоримое преимущество перед Антонией… Ни Уорни, ни Картье не имеют к тебе никакого отношения!"
– Зато у меня масса других поклонников, – нахмурилась Вика, сопротивляясь попытке Жан-Поля выпроводить её из комнаты:
– Я никогда не прощу себе, если из-за меня пострадаешь ты. Это было бы уже значительно хуже, чем присвоение чужих писем.
– Но лучше, чем оставить меня на всю жизнь с ощущением совершенной подлости… Быстрее, в машину. Если все так, как ты рассказала – нам лучше поскорее носить отсюда ноги…
Жан-Полю было над чем задуматься. В лабораторию биологических исследований, руководимую Мейсоном Хартли, как оказалось, он попал по протекции Динстлера. Толькуо убедившись в том, что юный Дюваль – достойный ученик, Хартли признался, что уступил просьбе давнишнего друга обратить внимание на способного студента. – "Если бы ты не оправдал моих ожиданий, поверь, никакие ходатайства не помогли бы. Мы расстались бы уже давно… Но я очень доволен тобой, мальчик, хотя и боюсь, что лет через пять ученик без зазрения совести обскачет учителя", – сказал знаменитый ученый, возглавляющий одно из самых перспективных подразделений в области генной инженерии.
Они работали над выделением гена старения у земляного червя задачей, сенсационной по своей сути. В случае удачи путь к продлению человеческой жизни мог оказаться совсем коротким. И сам Мейсон, и трое ребят его "команды" потеряли свет времени, проводя дни и ночи в лаборатории. Оставаясь вдвоем с Жан-Полем, Мейсон Хартли рассказывал ему удивительную притчу про некого одержимого совершенством профессора, заблудившегося на запутанной тропинке, принятой им за широкую стезю научного прогресса. Дюваль понял, что речь идет о Пигмалионе и неком, открытом им направлении, позволяющем изменять облик человека неоперативным путем.
