У другого автора этот довольно экстравагантный и сложный план вылился бы в бесконечную трагикомедию или мелодраму, которые тогда были в моде. То, что Бомарше смог создать на этой основе такую блестящую пьесу, как «Женитьба», свидетельствует не только о его прекрасном знании театра, но и о его гениальности. Да, Бомарше был самым настоящим – подчеркиваю это – гениальным драматургом, что бы там ни говорили о влиянии на него других авторов или о его подражании Расину и Аристофану в сцене суда, которой начинается третий акт.
А тот факт, что самая лучшая французская пьеса XVIII века долго не могла пробиться на сцену, имел политическую подоплеку.
После того как текст пьесы был восторженно принят труппой «Комеди Франсез», его, по просьбе Бомарше, передали на отзыв цензору Коклю де Шоспьеру. Тот пьесу в целом одобрил, но попросил сделать несколько незначительных купюр.
Далее, по неизменной традиции, рукопись представляли на суд короля. Г-жа Кампан рассказывала, что, прочтя пьесу, Людовик XVI назвал ее отвратительной и непригодной для постановки на сцене. Остракизм, которому была подвергнута «Женитьба», заставляет поверить г-же Кампан, хотя не все ее мемуары верно отражали современную ей действительность.
Чтобы добиться отмены королевского запрета, Бомарше принялся разжигать любопытство публики к своей пьесе, устраивая то тут, то там в Париже ее чтения, весьма хитроумно обставленные. Для рукописи пьесы он сделал элегантный переплет, на обложке, увитой розовыми лентами, изумительным каллиграфическим почерком написал: «комическое произведение». Чтение пьесы автор предварял вступительным словом, текст которого не вошел в полное собрание его сочинений; в нем он безо всякого стеснения говорил следующее:
«Перед тем как приступить к чтению пьесы, я должен, сударыни, рассказать вам один случай, свидетелем коего был я сам.
Начинающего писателя, приглашенного на ужин в один дом, стали упрашивать прочитать какое-нибудь из своих произведений, о которых ходило много разговоров в свете. Его уговаривали и так, и эдак, даже прибегли к лести, а он – ни в какую. Тогда кто-то из присутствующих решил пошутить и сказал писателю: „Сударь, отказывая нам в том, что в глубине души горите желанием отдать, вы похожи на самую изощренную кокетку“.
„Вы даже не подозреваете, – заметил в ответ автор, – насколько точно ваше сравнение; у писателей и красоток частенько бывает одинаковая судьба: и тех и других забывают сразу же, как только они сдались. Острое и всепоглощающее любопытство, которое вызывает еще не прочитанное произведение, чем-то сродни страстному любовному желанию. Получив вожделенное, вы заставляете нас краснеть из-за того, что нам не достало прелестей, дабы привязать вас к себе.
Будьте же справедливы или ничего не требуйте. Наша участь – труд, ваша – стремление насладиться им, но ничто не может смягчить ваше отношение к нам. Слыша ваши несправедливые оценки, мы чувствуем себя, словно те самые красотки! Во всех других ситуациях виновные стараются вести себя как можно скромнее, здесь же достается без вины виноватым, которые не смеют и глаз поднять; но (добавил молодой автор) дабы сходство было совсем полным, я, предвидя последствия своего шага и проявляя непоследовательность и бесхарактерность, словно красотка, уступаю вашим уговорам и прочту вам сейчас свое произведение“.
И прочел, и гости раскритиковали его; сейчас я сделаю то же самое, что сделал этот молодой писатель, а вы сделаете то, что сделали его слушатели».
Такая моральная подготовка обеспечила еще больший успех первым чтениям пьесы, после которых Бомарше вдруг спрятал рукопись в ящик стола, лицемерно заявив, что не считает себя вправе далее предавать гласности произведение, вызвавшее осуждение короля, ибо это было бы оскорблением последнего. Если публика действительно хочет ознакомиться с этой пьесой, то нужно получить на то разрешение Его величества.
