Все эти маневры еще больше разжигали любопытство публики. В ноябре 1781 года императрица Екатерина II прислала во Францию директора своих театров г-на Бибикова за текстом пьесы, чтобы поставить «Женитьбу Фигаро» в России; поскольку Бомарше хотел, чтобы ее премьера состоялась именно в Париже, он отказался от предложения императрицы, но, возможно, в знак признательности, устроил чтения пьесы для наследника российского престола великого князя Павла, прибывшего в Париж под именем графа Северного. Эти чтения получили широкую огласку в связи с тем, что высокопоставленный гость и его супруга выразили пожелание, чтобы «Женитьба Фигаро» была наконец представлена публике. Бомарше передал эту августейшую просьбу шефу полиции Ленуару, посетовав на полученные ранее отказы на все подобного рода ходатайства: «Все это так сильно смахивает на личное преследование, что я умоляю вас открыть мне наконец, что за этим кроется». Говоря это, Бомарше лукавил, поскольку прекрасно знал причины гонения на пьесу: помимо неодобрения короля существовало еще неодобрение парламента, вменявшего автору в вину то, что прототипом для одного из персонажей пьесы – Бридуазона драматург избрал Гёзмана, желая выставить на посмешище весь судейский корпус и бросить тень на само правосудие.
Что касается Фигаро, популярного еще со времен «Цирюльника», то власти обвиняли его в том, что он слишком живо и остроумно изображал «в ливрее Фронтена и куртке Арлекина прячущееся за веселостью и природным лукавством глухое раздражение, которое вызывали у него родовитость и богатство, демонстрируя, как слуги могут взять верх над господами, а хитрость одолеть силу».
Кое-кто из напуганных противников комедии предчувствовал (и, видимо, не без оснований), что, если вовремя не обуздать мятежный дух, он выйдет из повиновения: если устои общества будут безнаказанно высмеиваться и подрываться, правящие классы в один прекрасный день лишатся всех своих привилегий. Что и случилось, но эти последствия, кем-то угаданные заранее, а чаще выведенные
Так и не сломив сопротивления своих оппонентов, все время державшихся в тени, Бомарше решил призвать на помощь друзей. В 1782 году группе придворных, тон в которой задавали герцогиня де Полиньяк, герцог де Фронсак и граф де Водрей, удалось добиться того, что пьесу повторно направили на заключение цензуре. Но новым цензором был назначен академик Сюар, люто ненавидевший Бомарше; поскольку министр юстиции Миромениль запретил автору отдавать пьесу в печать до тех пор, пока не будет заключения цензора, Сюар усмотрел в этом распоряжении министра желание вообще запретить пьесу и составил о ней неблагоприятный отзыв.
Итак, пьеса по-прежнему осталась под запретом, но Бомарше обнародовал из нее романс Керубино, и тот вскоре был у всех на устах.
Спустя некоторое время назначили новую экспертизу пьесы, теперь уже не для театра, а для самого двора. Граф д'Артуа присоединился к группе сторонников Бомарше и добился у короля разрешения поставить «Женитьбу Фигаро» в Версале для узкого круга избранных лиц силами актеров-любителей. Чтобы направить их игру в нужное русло, для участия в спектакле пригласили и профессионалов из «Ко-меди Франсез»: м-ль Конта должна была играть Сюзанну, м-ль Ремон – Керубино, м-ль Сенваль-младшая – графиню Альмавива, а роль графа была отдана Моле. Превиль – исполнитель Фигаро в «Севильском цирюльнике» – на этот раз согласился сыграть Бридуазона, уступив главную роль Дазенкуру.
Репетиции начались в полнейшем секрете, но потом на них допустили кое-кого из любопытных; премьеру спектакля на сцене «Меню-Плезир», на которую был приглашен строго ограниченный круг самых привилегированных особ, назначили на 13 июня 1783 года. В этот день счастливые обладатели приглашений с самого раннего утра начали собираться у дверей театрального зала. Наконец двери распахнулись и зрители заняли свои места. Но занавес на сцене так и не поднялся. В последний момент Людовик XVI запретил постановку. Этот несчастный монарх вновь неуклюже продемонстрировал свойственные ему нерешительность и противоречивость, которые еще сослужат ему недобрую службу. «Разочарование вызвало такое недовольство, – вспоминала г-жа Кампан, – что слова „угнетение“ и „тирания“ никогда, даже в канун крушения трона, не произносились с большей страстью и гневом, как в тот час».
