«По-моему, было бы гораздо лучше, если бы писатель честно жил за счет признанных плодов своего труда, то есть своих произведений, а не бегал за должностями и пенсиями, которые нужно долго выпрашивать, но в результате можно остаться ни с чем. Режим, при котором у писателя нет другого господина кроме публики, все же наименее аморальный, хотя и при нем не исключены дискриминация, несправедливость и протекционизм».
В петиции Национальному собранию от 23 декабря 1791 года он писал с той же твердостью и отвагой:
«Почти все писатели – люди бедные, но гордые, поскольку гениев без гордости не бывает, и гордость эта прекрасный пример в деле общественного воспитания! Будучи, быть может, наименее талантливым, но одним из самых богатых среди них, я подумал, что мне следует порадеть за них. Я решил взяться за то, что сами они считают ниже своего достоинства. Вы не ошибетесь, если подумаете, что я преследовал и собственную выгоду тоже. Да, именно из-за нее я стал методично бороться за то, что до сей поры доставляло мне лишь беспокойство и наносило ущерб. Все ополчились против меня: пасквили и поношения стали мне наградой. Но я не собираюсь обращать на это внимание: если бы подобные препятствия могли меня остановить, никому не было бы от этого пользы».
В то самое время, когда Бомарше добивался от представителей народной власти решения, в котором ему отказала абсолютная монархия, он вновь взялся за перо, чтобы написать продолжение «Женитьбы Фигаро» и создать трилогию, посвященную бессмертному персонажу, в коем угадывался он сам. Правда, в новом воплощении Фигаро уж очень напоминал стареющего автора.
А между тем переехавший наконец в свой прекрасный дворец, который злые языки называли дворцом г-на Журдена, окруженный нежностью и заботами жены и дочери и по-прежнему остававшийся пылким любовником Амелии Уре де Ламарине, Бомарше вполне мог наслаждаться счастьем и надеяться на безмятежную старость. Поэтому в тот момент, когда он создавал свою мрачную драму, отражавшую, по всей видимости, его тревогу по поводу политической ситуации в стране, перо его порой позволяло себе веселые шалости типа хороводной песни, которую он посвятил дочери. Эту песенку распевал весь Париж как раз в то время, когда Людовик XVI согласился признать конституцию, а все добропорядочные граждане решили, что революция закончилась.
Вчера Пьер Огюстен,
Гуляя по своему саду,
Взглянул на свою хижину
И проговорил с грустным видом:
Я хочу, и в этом вся причина,
Быть хозяином в своем доме.
Что за дурацкая идея.
Лишающая меня счастья,
Держать Евгению
В каком-то ужасном монастыре!
Я хочу, чтобы она была рядом:
В этом причина того, что я хочу
Быть хозяином в своем доме.
Она растрачивает свою молодость,
Распевая на латыни,
В то время как старость
Подталкивает меня к концу.
Пока я жив, это причина
Обнять ее в моем доме.
В более суровой, но не менее оптимистичной манере 12 ноября 1791 года он писал в Санкт-Петербург одному русскому князю:
«Произошедшая у нас революция оказала огромное влияние на литературу. Свободные народы в состоянии благодати обычно теряют то, что приобрели в борьбе, поэтому сейчас наш театр ощущает себя выразителем нового духа Франции. Нацелившись на великие дела и став наполовину республиканцами, мы не можем больше мириться с вялостью литературы, приемлемой для старого режима; но нужно признать, что, стараясь выправить наше дерево, мы перегнули его в противоположную сторону. Суровые слова, распугавшие муз, зазвучали из уст наших актеров. Вместо дворцов у нас сейчас крепости, а вместо оркестра грохочут пушки. Сцены уличной жизни вытеснили альковные, слова „жить свободным или умереть“ звучат ныне вместо слов „я люблю тебя“. Таковы теперь наши игры и развлечения. Любезные Афины преобразились в суровую Спарту; но поскольку любезность является нашим врожденным качеством, то восстановившийся мир вернет нам наш истинный характер, возможно, ставший чуть более мужественным, и наш веселый нрав снова возьмет верх».
Бомарше не пожнет плодов этого оптимизма, он уже будет в ином мире, когда после жестоких годин не Афины, а Рим придет на смену Спарте. Но его анализ развития литературы не стал от этого менее справедливым и невольно отразил слабость его собственного творчества того периода, поскольку пьеса, которую он тогда заканчивал, хотя и сохранила прежних героев: Альмавиву и Розину, Сюзанну и Фигаро, но уже не обладала ни изяществом, ни занимательностью сюжета своих предшественниц и была ярким свидетельством упадка драматического таланта, составлявшего славу Бомарше.
Глава 49«ПРЕСТУПНАЯ МАТЬ, ИЛИ ВТОРОЙ ТАРТЮФ» (1792)
