Чтобы разрубить этот узел, графине нужно признаться, что Леон – сын Керубино и не связан кровными узами с Флорестиной. Благодаря хитрости Фигаро удается аннулировать дар, неосторожно сделанный графом Бежарсу, который без малейших колебаний присвоил бы себе имущество Альмавивы, совсем как Тартюф, собиравшийся завладеть домом и состоянием Оргона. В финале граф Альмавива великодушно прощает жене ее неверность.
Этот краткий пересказ пьесы показывает, что ее сюжет довольно занимателен; талантливый драматург мог бы превратить его в эффектную и трогательную вещь. Но, увы! Недостатков у пьесы оказалось гораздо больше, нежели достоинств. Язык ее слишком высокопарный, церемонный, а чаще всего просто смешной. Бежарс наделен исключительно отрицательными чертами: с самого начала понятно, что он играет роль злодея, а посему авторитет этого персонажа сразу же падает. И наконец, то, что, на наш взгляд, кажется самым серьезным просчетом автора: супружеские пары Альмавива и Фигаро полностью изменили своим характерам, выведенным в «Женитьбе Фигаро». Так, Фигаро, превратившийся в образцового слугу, во всем одобряющего поведение господ и помогающего им в решении самых деликатных проблем, совсем не похож на народного героя начала революции. Одного этого было бы достаточно, чтобы обречь пьесу на неуспех, если бы посредственность стиля и переборы, которыми страдало произведение, уже не сделали свое дело.
Но Бомарше явно не замечал недостатков своего детища; в предисловии к пьесе, написанном в 1797 году, он продолжал настаивать на том, что третья часть трилогии ничем не уступает двум первым:
«Вволю посмеявшись в первый день на „Севильском цирюльнике“ над бурною молодостью графа Альмавивы, в общем такою же, как и у всех мужчин; на другой день с веселым чувством поглядев в „Безумном дне“ на ошибки его зрелого возраста, – ошибки, которые так часто допускаем и мы; приходите теперь на „Преступную мать“, и, увидев картину его старости, вы вместе с нами убедитесь, что каждый человек, если только он не чудовищный злодей, в конце концов, к тому времени, когда страсти уже остыли и особенно когда он вкусил умилительную радость отцовства, непременно становится добродетельным. Таков нравоучительный смысл пьесы…
Приходите судить „Преступную мать“ с тою же самою благожелательностью, какая руководила автором, когда он ее писал. Если вам будет приятно поплакать над горестями, над искренним раскаянием несчастной женщины, если ее слезы исторгнут слезы и у вас, то не удерживайте их…
Быть может, я слишком медлил с окончанием этой мучительной вещи, надрывавшей мне душу, ее надо было писать в расцвете сил. С давних пор не давала она мне покоя. Две мои испанские комедии были задуманы лишь как вступление к ней. Затем, состарившись, я начал колебаться: я боялся, что у меня не хватит сил. Быть может, у меня тогда их, и правда, уже не было! Так или иначе, принявшись за эту вещь, я преследовал прямую и благородную цель; я обладал в то время холодным рассудком мужчины и пламенным сердцем женщины, – говорят, именно так творил Ж. Ж. Руссо. Между прочим, я заметил, что это сочетание, этот духовный гермафродитизм не так редко встречается, как принято думать».
Увы! Это последнее заявление скорее в стиле кавалера д’Эона, чем Жан Жака Руссо.
Судьба этой, ныне совершенно забытой пьесы была не из легких. Судя по всему, окончательный ее вариант был написан в 1789–1790 годах. По своему обыкновению, перед тем как предложить пьесу театру, Бомарше устроил ее чтения в свете; среди его слушательниц была и графиня д’Альбани, вдова наследника Стюартов и любовница Альфьери, которая в начале 1791 года посетила Париж.
«Госпожа графиня, – писал ей Бомарше 5 февраля 1791 года, – поскольку вы выказали настойчивое желание услышать мое крайне суровое произведение, я не могу отказать вам в этом, но имейте в виду, когда я смеюсь, то смеюсь взахлеб, но если плачу, то плачу навзрыд.
Решите сами, кого вы хотите пригласить на чтение моей пьесы, которое состоится во вторник, но не зовите людей с огрубевшим сердцем или очерствевшей душой, кои свысока относятся к столь тонким переживаниям. Эти люди только и способны, что рассуждать о революции. Пусть придут чувствительные женщины и мужчины, для коих сердце не химера, и мы вместе поплачем всласть. Обещаю вам, госпожа графиня, самые сладостные переживания. С уважением… и т. д.
Бомарше».
Гретри, видимо, побывавший на одном из таких вечеров, решил, что «Преступная мать» хороший материал для либретто и предложил Бомарше создать ее стихотворный вариант, пообещав написать музыку к опере, но проекту этому не суждено было осуществиться, во-первых, из-за преклонного возраста композитора, а во-вторых, из-за обстоятельств политического характера.
